Чтение онлайн

И вдруг вспыхнула плёнка аллоскопа. Видимо, лампочка была слишком близко от объектива. Я мигом выдернула штепсель, но плёнка сгорела. Ребята были в отчаянии. На перемене они окружили меня и все в один голос кричали, что непременно надо досмотреть историю Ваньки Жукова.

– Другой такой плёнки у меня нет, – объяснила я.

Ребята не стали больше спрашивать, не сговаривались между собой, но на другой день я неожиданно оказалась обладательницей десяти плёнок с историей Ваньки Жукова. Выяснилось, что чуть не весь класс спозаранку отправился на поиски плёнки, и десяти ребятам посчастливилось найти её. Каждый из них, входя в класс, торжественно объявлял:

– Марина Николаевна, а у меня есть…

– Плёнка! – хором кричали остальные.

Да, это было хорошо! Постепенно между мной и классом возникала близость, понимание, чувство взаимного интереса.

Но, несмотря на то что работа моя как будто ладилась, я чувствовала себя скверно. Главной причиной моего огорчения были братья Воробейко и Коля Савенков.

Сначала расскажу о Коле.

Он мне почему-то сразу не понравился.

У него были маленькие, глубоко посаженные глаза и большие оттопыренные уши.

Должно быть, от привычки высоко поднимать брови на лбу у него прорезались глубокие морщины; лицо его было угрюмо и неприветливо.

В первые дни Коля Савенков безучастно сидел на задней парте и, казалось, не обращал на меня внимания. А я время от времени поглядывала в его сторону и невольно настораживалась.

– Нельзя приходить в школу с такими грязными ногтями, – сказала я ему однажды.

– Подумаешь! – буркнул он.

Я вспыхнула:

– Разве можно так разговаривать с учительницей?

– А чего? Я ничего не сказал, – ответил он равнодушно и отвернулся.

– Я не стану проверять твои тетради, – сказала я в другой раз. – Посмотри, какие они мятые, грязные. В руки взять – и то неприятно!

– Ну и не надо. Не берите.

Я даже не могу сказать, что Савенков отвечал грубо, – нет. В его тоне звучало холодное равнодушие. Всем своим видом он словно говорил: «Мне всё равно, существуешь ты на свете или нет. Не приставай ко мне».

В первое время Савенков даже не мешал. Чаще всего он просто смотрел в окно или строгал что-нибудь перочинным ножом. Но однажды во время урока он пустил бумажного голубя. Я рассердилась и резко отчитала его.

Савенков спокойно выслушал выговор и всё время смотрел мне в лицо холодными, испытующими глазами. Ему как будто доставляло удовольствие, что я из-за него сержусь, волнуюсь, прерываю урок.

На другой день во время урока он вдруг встал и неторопливо прошёлся по классу. Я велела ему сесть. Он лениво, через плечо, поглядел в мою сторону и так же неторопливо вернулся на место.

С тех пор не проходило дня без того, чтобы Савенков не досадил мне какой-нибудь выходкой. Мне казалось, что он преследовал одну цель: огорчить, обидеть, рассердить меня. Во время перемен он носился по коридору или начинал прыгать через парты, и дежурные никак не могли выпроводить его из класса. На уроках, смотря по настроению, он либо дремал, либо пускал бумажных голубей. За весь сентябрь он не выполнил ни одного домашнего задания, ни разу не ответил как следует у доски. Чаще всего он и не выходил к доске, а когда я называла его фамилию, с места угрюмо и вызывающе заявлял, что уроков не готовил. И не раз, похвалив кого-нибудь из ребят за удачный ответ, за хорошо прочитанное стихотворение, я ловила на себе злой, враждебный взгляд Савенкова.

Надо отдать ребятам справедливость: они старались помочь мне, останавливали Савенкова.

– Ну, что ты носишься бестолку? – спрашивал Рябинин.

– А твоё какое дело!..

– Не мешай слушать, – негромко просил Горюнов.

– Подлиза! – отрезал Савенков.

– Замолчи сейчас же, а то получишь! – горячился Левин.

– Посмотрим ещё, кто получит…

Такой ответ, как правило, сопровождался тумаком.

Что тут было делать?

Помню, в лекциях по педагогике нам не раз говорили, что в подобных случаях надо как можно скорее поручить ученику какую-нибудь ответственную работу.

И я предложила ребятам избрать Колю Савенкова классным организатором.

Скажу по совести: их очень удивило это предложение. Но они не стали спорить.

Коля был избран, и скоро мы убедились, что это не произвело на него ни малейшего впечатления.

– Ты составил список дежурств? – обращалась я к нему.

– Пускай Гай составляет, он самый аккуратный, – угрюмо отвечал Николай.

– Сведи, пожалуйста, ребят в раздевалку, – говорила я.

– Сами сойдут, не маленькие.

В перемены, стоя с ребятами у окна, я не раз замечала, что Савенков прислушивается, точно хочет подойти и принять участие в нашем разговоре.

Но, встретив мой взгляд, он тотчас делал независимое лицо и выкидывал какой-нибудь из своих обычных «номеров»: свистел, с гиканьем врезался в толпу ребят или начинал ломиться в класс, куда во время перемены входить не разрешалось.

Он попрежнему не слушал ни меня, ни кого-либо другого. Он не выполнил ни одного моего поручения и не утруждал себя приготовлением уроков.

– Тебя, видимо, придётся исключить из школы, – говорила я.

– Ну и исключайте! – отвечал он.

– Савенков, выйди сейчас же из класса! – иной раз говорила я, доведённая до отчаяния его возмутительным поведением.

– Ну и пойду! – угрюмо заявлял он, забирал сумку и отправлялся домой.

Я не видела выхода, не знала, как быть.

Я вспоминала свои школьные годы, свою учительницу – она вела нас с первого класса по седьмой. Мы попали к ней восьмилетними малышами, а простились в пятнадцать лет. Она была для нас самым лучшим человеком на свете, самым умным, справедливым и добрым. Мы слушались её беспрекословно – да, пожалуй, это нельзя назвать послушанием, тут было нечто другое. В каждом слове Анны Ивановны, в каждой мелочи мы чувствовали её правоту, мы понимали: нужно поступить только так, как ждёт она от нас.