Чтение онлайн

— Двенадцатый час, — сказал я.

— Ну и что? — сказала Таня.

— Двенадцатый час, ты понимаешь? И даже без двадцати пяти двенадцать.

— Возьми ружье и стань рядом со своей дочерью.

— Ей семнадцати еще нет.

— Ты и в двадцать будешь сторожить ее.

— Ну о чем можно столько разговаривать?

— Значит, им интересно.

В половине первого я все же не выдержал:

— Юля! — позвал я строго.

Она тут же выскочила:

— Что?

Такой хорошенькой я ее, кажется, еще никогда не видел.

— Половина первого, — сказал я и показал на часы.

— Вы хотите спать? Идите спать. Мы вам не мешаем.

И закрыла передо мной дверь.

Ночевал Витя в кабинете, на диване, Таня постелила ему. Мы встаем рано, и мимо двери кабинета все ходили тихо. Но когда завтрак был готов, Таня сказала:

— Пойди, разбуди его.

На диване лежала аккуратно сложенная постель и записка: «Спасибо за все. Можно я позвоню?» И гадать не нужно, что подняло и позвало его спозаранку.

Прошел день, высохшие носки его висели в ванной на капроновой струне. И месяц прошел, мне жаль было смотреть на мою дочь. Прошли все четыре времени года, четыре российских беды: осень, зима, весна, лето. Он не позвонил. Как-то из автомобиля я увидел его на улице, в компании, в толпе прохожих.

Был день рождения Юльки, гостей ожидалось ровно двенадцать человек, нам с матерью предложено было поехать, например, к приятелям на дачу, весна, все распукается (так она в детстве произносила «распускается»), вы же любите природу, почему вам не поехать на дачу? Или, например — покататься на речном трамвае, почему вам не покататься? А уж если вы такие скучные и ничего не хотите, я знаю, такие родители бывают, тогда сидите в комнате, смотрите телевизор. Из всех вариантов этот — наихудший.

То и дело звонил телефон, трубку хватала Юлька, но в этот раз она несла блюдо с закусками и крикнула: «Ма, возьми!». Таня сняла трубку на кухне и сразу же положила ее рядом с телефоном. Сказала громко:

— Это когда-нибудь кончится?

Я понял, кто звонит. В конце концов, могла бы сказать, его нет: такой день все-таки.

Но до этого она не опустится. Я пошел в кабинет:

— Положи трубку.

— Это — меня? — кричала Юлька.

— Это — отцу звонят.

— Слушаю, — сказал я.

В трубке рыдали. На столе у меня — маленькая чугунная копия памятника Пушкину работы Аникушина, он стоит перед Русским музеем. Я могу смотреть на него бесконечно. Я смотрел и ждал.

— Что случилось, Надя?

— Ви-итя разби-и-ился!

— Он жив?

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Пойми, я — одна!

— Я сейчас еду.

Я записал адрес, проверил по карманам: ключи от машины, ключи от дома, документы, деньги. Тане сказал, в чем дело.

— И ты в это веришь?

Она так ненавидела эту женщину — за меня, за Витьку, — что на миг ей затмило разум.

— Юльке, пожалуйста, не говори. Придумай что-нибудь.

— Не мчись! — но это уже вслед мне, на лестнице.

Я долго стоял в пробке на набережной у Кремля. Если был бы мобильный телефон, я бы сказал Наде: обзвони пока что больницы, милицию — о несчастных случаях…

Конечно, был выпивши, с девками… Я даже не спросил, где это случилось: в городе, за городом?

Кто-то въезжал в их подъезд, все было загромождено вещами, в лифт устанавливали мягкие кресла. В нашем доме тоже одну за другой скупают квартиры, въезжают и сейчас же — евроремонт, весь дом грохочет и сотрясается. Я взбежал на шестой этаж, позвонил. Надя открыла мгновенно. Узнать ее было невозможно. Я никогда не видел, чтобы человека так била дрожь.

— Он — в Склифосовского, — выговорила она, стуча зубами, придерживая подбородок рукой.

— Выпей что-нибудь. Валерьянка есть? Валокордин?

Я не знал, где у них — что. Аптечка оказалась за дверью, в коридоре, на стене. Я плеснул в рюмку на глаз валокордина. Нашлась пачка седуксена:

— Тоже прими!

— Митя запретил давать ему ключи от машины. Как я могла не дать? Я отняла у него детство.

Мы уже ползли по набережной: проедем — станем, проедем — станем. Ездить по Москве стало невозможно, и все прибывают, прибывают иномарки. Как назло, еще и сцепление плохо выжималось. Вода в Москве-реке слепила на солнце. Встречно наплывал белый пароход, палубы полны народа, гремела музыка. Это уже замечено: когда у тебя несчастье, мир веселится. Я соображал, как нам лучше выскочить на Садовое кольцо.

— На какой машине он был? — спросил я.

— Японская.

Скоростная машина. Хорошо, что остался жив. Хорошо, если не останется калекой.

— Он был один?

— Ах, я не знаю. Я ничего не знаю.

Потом выяснится, с ним была женщина. Ее чуть поцарапало. Она плечом выбила дверцу, выскочила из машины и убежала. Чья-то верная жена.

В больнице Надю опять начала бить дрожь. И не она, врач, а я ходил узнавать, долго ждал хирурга. Он вышел в том, в чем делал операцию: в голубой полотняной рубашке с короткими рукавами и вырезом на шее, в таких же полотняных штанах, в шапочке на голове:

— Вы — отец?

— Отчим…

— Радовать нечем. Тяжелое сотрясение мозга, сломана ключица, два ребра, сложный перелом голени. Сейчас он в реанимации.

— Можно матери хоть краем глаза?..

— Нельзя и незачем. Слушайте, все относительно. Сейчас оперировал мальчика…

Запишите телефон, звоните.

Надя сказала, что она отсюда никуда не уйдет, не оставит его, она будет здесь всю ночь. Она вскакивала к каждой пробегавшей медсестре, пыталась что-то узнавать, совала деньги. Потом она ходила к хирургу, который уже уехал домой, к заведующей отделением, куда-то и я ходил по ее просьбе, что-то врал ей, в конце концов мне удалось ее увезти. Был уже поздний вечер.

— Ты не оставишь меня? — сказала она, когда мы были у ее подъезда. — Впереди — целая ночь. Одна я сойду с ума.

Я не стал спрашивать, где этот, как называл его Витя, я покорился.

— Прости меня…

Я ставил машину, издали увидел Надю под козырьком подъезда, такую несчастную, такую одинокую в свете фонаря.

Новые жильцы уже въехали, подъезд был свободен, мы поднялись лифтом. Надя никак не могла попасть ключом в замок, в конце концов дверь открыл я. Руки у нее были ледяные.