Чтение онлайн

— Извини, Митя, но я не понимаю. — майор сделал большой глоток минеральной воды.

— Чего?

— Зачем ты туда летишь?

— А что?

— Ты нарушаешь чистоту эксперимента.

— Чем же?

— Своим присутствием. Если б ты остался у телевизора в Москве, отдал приказ и получил экранный результат, тогда — да, все чисто. Эти несчастные украинские парни были бы для тебя всего лишь информационными единицами. А так ты увидишь их кровь, их судороги, агонию, даже ощутишь запах, если захочешь. Но при этом ты уже вовсе не геополитический дизайнер, а обыкновенный мясник.

Дир Сергеевич довольно долго молчал, потом вдруг просиял, ему явился отличный ответ:

— А ведь я не для себя стараюсь, Саша. Пусть я лишусь своего личного, мелкого удовольствия. Все, что я сделаю, все для людей! Для россиян. Если хочешь, для москалей. Ты смотришь так, Саша, будто тебе все это не очень нравится.

— Я никогда этого не скрывал.

— Это правда. Ты вообще, если вдуматься, не москаль.

— А кто же я? — усмехаясь, поинтересовался майор.

— В лучшем случае — москвич.

— Есть заметная разница?

— Да, Саша, есть. Объясню на градостроительном примере, если ты не против. Вспомни Калининский проспект, ныне Новый Арбат.

— Вспомнил.

— Так вот, москвичи презрительно называют его «вставная челюсть», а для москалей, увидевших его в те времена, когда он только–только был воздвигнут, Калининский представлял собой символ современности, продвинутости, приобщения к мировому архитектурному мейнстриму. Москвичи тряслись из–за своих хваленых переулков, а москалей грело, что их столица ни в чем не уступает заокеанским бродвеям. Кстати, большинство москалей живут совсем и не в Москве. Раньше их называли московитами. Москали не обязательно русские по крови. Беринг и Багратион были именно москали. Москали, а не москвичи построили державу, если хочешь знать. Москвич сыт и бесперспективен.

Майор слушал и не слушал разглагольствования шефа. Слушал, потому что надеялся, что сквозь необязательный, прихотливый треп прорвется ненароком какая–нибудь полезная деталь, и не слушал, потому что непрерывно вертел в сознании ситуацию там, на берегу Элевента. Во время последнего разговора Елагин обещал Игорю, что сделает все возможное, чтобы взгляд «наследника» был запорошен предваряющей информацией об объекте. Этим майор и занялся во время подлета «МИ–4» к району предполагаемых кровавых событий.

— Где Афганистан? — спрашивал Дир Сергеевич, прилипая носом к стеклу. — Вон там, за рекой? Это Вахш или как его, Пяндж?

— Это не Вахш и не Пяндж, — терпеливо объяснял майор. — Это один из притоков Вахша, то есть Пянджа. Ты запутал меня, Митя. Граница не везде проходит строго по этой реке.

— Эти горы — еще Таджикистан, а там уже…

— Правильно, Афганистан. Мы сейчас летим вдоль границы. Забираемся в горы. Слышите, как изменился звук мотора? Высокогорье…

Дир Сергеевич кивал, хотя не был уверен, что уловил указанное изменение.

Река внизу переливалась, будто сплетенная из нитей расплавленного серебра. Пепельно–серая каменистая равнина разлеглась и на юг, и на север от нее. Лишь кое–где, как кусочки свалявшейся шерсти, виднелись скопления серой растительности. Сзади и слева от стрекочущей скорлупы с мотором дышали сознательной белизной горные вершины. Воздух был чище, чем это требовали нужды зрения, отчего сердце время от времени робело и как–то беспредметно спохватывалось, обнаруживая себя в центре такой разреженности и прозрачности.

— И ни человечка. Здесь никто не живет, — удивлялся Дир Сергеевич.

Но это было не совсем справедливо. Они видели и поселение в четыре дома без крыш, то есть заброшенное, и одинокий грузовик, непонятно как забравшийся в эти места.

— Грузовик с вершины Килиманджаро! — шептал московский гость–инспектор.

Заканчивалось большое путешествие, стартовавшее в Домодедове двое суток тому назад. Майор ввалился в салон в последний момент, ему даже думать не хотелось, что могло бы быть, опоздай он. Впрочем, он однозначно решил для себя: если не успеет, то просто позвонит Диру и расскажет все открытым текстом. С каждым шагом и днем эта история все больше начинала напоминать Вавилонскую башню — грандиозно, сложно и бессмысленно. Уже находясь на борту, Елагин, выпив коньяку, решил, что он сознательно «расколется», если «наследник» хотя бы намекнет, что о чем–то догадывается. Сам его внезапный порыв в сторону Памира говорил о многом. Еще один ехидный, намекающий звук, и со всей этой ерундой можно будет завязывать.

Чем это грозит начальнику службы безопасности? Он перестанет быть начальником службы безопасности, только и всего! Тоже мне потеря!

Моральный долг перед Аскольдом? Он уже не ощущался так остро. Тем более после неудачного самоубийства Клауна. Стало ясно, что все разрешится и без его, майорова, внимания. Стена непроницаемости рухнула, теперь нужно просто разобрать обломки, и суть обнажится сама собой. Дело до конца доведет и Рыбак, и Патолин, и любой третий товарищ. И уже все равно — жив старший Мозгалев или нет.

Так зачем тогда вообще тащиться с младшим Мозгалевым в эту дурную турпоездку? Просто привычка доводить все до конца? Чепуха! Есть ли рациональные причины не торопиться с саморазоблачением? Или просто влечет за собой простая инерция уже начатого дела?

Ну узнает «наследник» прямо сейчас, что его в очередной раз собираются надуть, — его действия? Ладно, разозлится, закусит удила и устроит побоище реальное, а не подставное? Опять–таки — чепуха. Не станет же он расстреливать ни в чем не виноватых третьесортных КВНщиков. Нельзя же убивать людей только за то, что они бездарны. Честно говоря, просто нет сил для резких движений. Объяснений с Диром, саморазоблачений. Нет сил для элементарного предательства, то есть для звонка каким–нибудь местным начальникам, если они водятся в здешних горах.

Как ни удивительно, самое простое — это довести до конца план мистификации. Если все будет как следует разыграно перед глазами и под носом «наследника», он надолго удовлетворит свою извращенную жажду. Он станет соучастником преступления, и угрозой разоблачения его можно будет удерживать от других подобных дел. Да и выиграна будет уйма времени, а время меняет расклады.

В ходе полета постепенно выяснялось, что Дир Сергеевич ни сном ни духом о затеянном против него обмане. Внезапную перемену островных планов на горные он объяснял со свойственным ему легкомыслием — неуправляемым движением души. Сын не один год ждал его отцовского порыва и еще подождет недельку.