Молодость
Шрифт:
Но задерживаться было некогда. Степан торопился к паровозу, где с тендера продолжали сыпаться пулеметные очереди.
— Прекратить огонь! — донесся зычный голос Терехова.
Начальник охраны бежал вдоль эшелона, со сбитой на затылок фуражкой, подавшись тонким корпусом вперед, и размахивал наганом. Увидав Жердева, показал на откос:
— Две бомбы кинули!
— Кто?
— Ясно, бандиты! Ну, и мы их, Степан Тимофеевич, не плохо приветили. Вот один растянулся — по паровозу стрелял, другой в канаве… С заднего-то вагона пломба сорвана, мешки валяются на песке!
Степан осмотрел вскрытый вагон. Мешки с зерном подняли, водворили на место. Никаких потерь не обнаружилось. Решительные действия охраны сорвали план налетчиков.
От сердца отвалила каменная тяжесть. С благодарностью взглянул Степан в черные глаза Терехова, молча пожал его худую, потную руку.
— Поехали, что ли? — крикнул из паровозной дверцы машинист, обрадовавшись зеленому сигналу.
— Поехали! — отозвался Жердев.
«А начальника станции надо бы под суд, — думал он, повиснув на подножке вагона. — Пьяная гадина… Должно быть, заодно с бандитами!»
Он вглядывался в темноту, до боли в пальцах сжимая рукоять револьера. Нетерпеливо прислушивался к учащенному дыханию паровоза, медленно набиравшему скорость. Проплыли станционные постройки, мелькнул на платформе одинокий фонарь, и снова встречный ветер запел степную, разгульно-звонкую песню.
Остаток ночи прошел спокойно, хотя никто не смыкал глаз. Приближаясь ранним утром к Москве, Степан увидел в лазоревом просторе сверкающие кресты церквей, громоздкие массивы жилых кварталов. Дымили фабричные трубы. Над столицей поднималось красное солнце, заливая крыши зданий и окрестные поля теплым блеском.
Рельсы брызнули перед вокзалом сотней разбегающихся веселых ручейков. Справа и слева закраснели бесконечные составы. Эшелон с хлебом нырнул под крышу платформы и остановился.
Глава двадцать пятая
Хлеб принимала делегация московских рабочих, возглавляемая уполномоченным правительства — строгим, невысокого роста черноусым человеком с маленькой звездочкой на кожаной фуражке. Он сказал Жердеву:
— Спасибо, товарищ! У нас третий день люди не видят хлеба. Ждали зерно с Кубани… Но получили телеграмму: пшеница была злоумышленниками облита керосином. Обнаружили в пути.
Он задержал в своих крепких, жилистых руках горячую ладонь комбедчика, пристально взглянул на его измученное лицо. И вдруг нахмурился:
— Что с вами? Мне кажется, вы нездоровы!
Степан действительно чувствовал какую-то острую, все сильнее беспокоящую боль в затылке… Однако, стараясь не придавать этому значения, бодро тряхнул кудрями:
— Э, чего там! Кулаки мне отметину сделали — чтобы не зевал… Ведь мы сейчас в деревне на огне стоим!
Услыхав о том, что этот славный малый чуть не погиб в схватке с жердевскими богатеями, уполномоченный оживился.
— Расскажите, пожалуйста, — говорил он мягко, но настойчиво, жестом приглашая окружающих слушать. — Хлеб есть, — хорошо! Кулаки сопротивляются: прячут, гноят зерно, бьют наших людей… Это в их звериной природе! Всякое начало трудно. А революция — начало человеческого счастья и свободы. За нее, товарищ, будем драться до последнего вздоха!
— Кто запалил костер, тому не страшен дым, — широкие плечи Степана развернулись в мощной осанке. — О другом речь: мужики просят содействия по части обуви и одежды, а также хозяйственного обихода… Обносился народ, извелась необходимая утварь и всякая сбруя — ни запрячь, ни поехать!
— Что возможно — получите. На то есть указание Владимира Ильича.
— Ленина?
— Да. Вот эти товарищи помогут вам доставить с заводов и погрузить разные изделия.
— Степан сказал взволнованно:
Такой дружбы вовек не порушим! Вместе-то и на ветру теплее! А хлеба… поднатужимся и еще пришлем!
— Хлеб — наша жизнь, наша сила, — уполномоченный раздельно и твердо выговаривал каждое слово. — Хлеб надо брать штыком!
Он пригласил Степана от имени правительства на Всероссийский съезд Советов. Затем дал адрес гостиницы. В это время к ним подошел Терехов, снимавший охрану с эшелона. Заправив привычным движением гимнастерку и придерживая на бедре, точно пшеничную булку, желтую кобуру нагана, он почтительно остановился в трех шагах от москвичей и вскинул руку к козырьку фуражки. Но рука дрогнула и замерла на весу, а в темном от загара лице мелькнула внезапная радости, полная недоумения и растерянности.
— Семенихин… я не ошибаюсь? — очень тихо произнес Терехов, словно боялся звуком голоса разрушить живой образ путиловца.
Семенихин кинул быстрый взгляд, узнал разведчика незабываемой Октябрьской ночи… И они дружески обнялись, невольно вспоминая пережитую смертельную опасность, сроднившую их навсегда.
— Так вот ты куда закатился, удалая голова, — смеялся Семенихин, отстраняясь, чтобы лучше видеть, и удерживая Терехова за худые, пропотелые плечи. — Комбедам помогаешь? Хорошо! Не думал тебя здесь встретить…
— Мне тоже после штурма Зимнего всякие мысли покоя не давали, — сознался Терехов. — Какими судьбами в Москве?
— По приказу партии, товарищ. Время идет — задачи усложняются… Формируем регулярные части Красной Армии.
Пока Семенихин и Терехов уславливались, где им лучше провести сегодняшний вечер, на перроне появились репортеры. Они с ходу атаковали Степана, щелкая фотоаппаратами и засыпая вопросами. Особенно усердствовал один американец, поджарый, в светлом туристском костюме и дымчатых очках. Он хотел знать решительно все.
— Хелло! Мистер Жердев? — любезно знакомился он, владея русским языком почти без акцента. — Приятно видеть вас в Москве и потом — целый поезд хлеба! О, вы одержали блестящую победу! Сколько пало жертв с обеих сторон? Правда, вы получили ранение в голову? Прошу прощения, осталось ли у самих селян зерно? Я потрясен широтой размаха революции! Думаете, обойдется Россия, без иностранной помощи?
— А вы кто такой? — спросил в свою очередь Степан, с любопытством рассматривая дотошного господина.