Чтение онлайн

Степан много слышал о Терехове, о его смелых и решительных действиях при подавлении кулацкого бунта и рад был случаю поближе сойтись с человеком, которому он, быть может обязан жизнью.

Они разговорились. Терехов коротко рассказал о себе. Потомственный текстильщик, отец и мать работают ткачами на Куваевской фабрике. До мобилизации и сам был ткачом. В первые дни революции вступил в партию большевиков.

В свою очередь Терехов присматривался к Степану, Ему нравился этот широкоплечий спокойный малый, с непослушными завитками черных кудрей и прямым взглядом светлых глаз. Нравилась его твердая хватка в делах.

Говорили о минувшей войне, о трудностях на пути Советской России. И вскоре Степан убедился, что Терехов, любивший шутить и веселиться, хорошо разбирался в сложной политической обстановке.

— По правде сказать, рановато ты поднялся, — Терехов взглянул на белую полоску бинта, косо перехватившую кудрявую голову Степана. — С такими ранениями в лазарете месяцами лежат. Черепное хозяйство!

Степан с улыбкой промолвил:

— Меня Быстрое вылечил. Я считал его погибшим… А тут, смотрю, Ваня сидит у нас в сенях и с матерью беседует. Такая радость! Глазам не верю, про болезнь забыл вовсе…

— Дружок?

— Питерский подпольщик. Был он мне учителем и старшим братом на чужбине.

— Питерцы — народ огневой! — смуглое лицо Терехова стало мечтательно-строгим. — Я с ними ходил под Лугой на корниловщину, а потом и Временное правительство выкуривать вместе пришлось. Что и говорить, отважные, честные ребята и среди них — настоящие герои. Взять хотя бы путиловского рабочего Антона Семенихина…

— Да ты, брат, я убеждаюсь, всюду побывал! — Степан повернулся, светлея глазами, к тощему, загорелому продотряднику. Это был первый очевидец великого переворота в северной столице, непосредственный участник Октябрьских событий, которого встретил Жердев.

Однако Терехов, часто затягиваясь папиросой, воскрешал перед собой знакомый образ.

— Вы с Быстровым провели годы на чужой стороне… Дружба! А мне даже поговорить толком с Антоном не удалось: в спешке сталкивались, в напряжении всех сил. Небось замечал: пролетит в ночном поднебесье звезда и скроется, но ты еще долго видишь и не можешь забыть ее искристого света? Так и Семенихин прожег след в моей жизни!

Мысли сразу перенесли Терехова на своих крыльях в осеннюю пасмурь Петрограда, с подмерзающими дождевыми лужами у подъездов и молочно-сизым туманом над беспокойной Невой Казалось, он слышал плеск холодной волны о гранит, свист ветра по крышам домов и твердые шаги патрулей на торцовых мостовых проспектов…

— Расскажи, как это там произошло, — попросил Степан.

— О революции-то? Не по плечу мне нагрузка! Что может рассказать боец о генеральном сражении? Простое зрительное впечатление — не больше. Стратегия! Но, понятно, и на мою долю кое-чего досталось… Накануне Октябрьского восстания получил солдатский комитет нашего полка из Смольного приказ: овладеть тюрьмой «Кресты» на Выборгской стороне и освободить заключенных большевиков — руководителей июльской демонстрации. Мы стояли недалеко от «Крестов». Затомились в казарменной обыденщине. Тотчас разобрали винтовки из пирамид, гранаты к поясам — и за дело! В числе узников был Антон Семенихин. Он тут же, во дворе тюрьмы, создал рабочий отряд, вооружил отнятыми у стражи винтовками и револьверами и повел к Смольному.

— Знал, стало быть, где Ленин ковал ударную мощь народа?

— Безусловно! К Смольному в то время стягивались воинские части и фабрично-заводская Красная гвардия. Из Кронштадта мчались на катерах, тральщиках, миноносцах балтийские моряки. Гарнизон Петропавловской крепости выкатил пушки против Зимнего дворца. Зорко следила за врагом от Николаевского моста «Аврора», И вот вечером, перед главным делом, чтобы не допустить осечки, товарищ Ленин решил послать в Зимний разведку…

— Прямо во дворец?

— В самое, то есть, логово зверя. Не хотел Владимир Ильич вслепую штурмовать. Берег и жалел он каждую человеческую жизнь, каждую каплю пролетарской крови!

— На такое задание нужны смельчаки, — взволнованно сказал Степан.

— Это верно, — согласился Терехов, — а только и на одной смелости далеко не уедешь! Случалось мне раньше ходить в немецкие окопы за «языком», но здесь обстановка была куда сложнее… Одним словом, вызвалось поиграть со смертью до семидесяти охотников. Я тоже приткнулся. Командиром — Антон Семенихин.

Распаленный воспоминанием, Терехов как бы вновь спешил по темным, настороженно-глухим, таинственным улицам столицы… Фонари не горят. Сырой, порывистый ветер пронимает до костей. Чем ближе к Дворцовой площади, тем чаще встречаются вооруженные люди. Они греются возле костров, раскинутых по набережной Фонтанки, у Летнего сада, на Марсовом поле. Золотисто-алые отсветы пламени вырывают из мрака фигуру мастерового, опоясанного поверх пальто пулеметной лентой, кожаные подсумки на ремне солдата, блестящее жало штыка рядом с флотской бескозыркой… Люди коротают минуты предгрозья, обложив плотным, железным кольцом берлогу старого мира, ждут сигнала к штурму—красного фонаря на бастионах Петропавловки.

На Мойке, у Певческой капеллы, сердитый окрик:

— Стой, кто идет? — Свои…

— Пропуск!

Пустынно стелется площадь с Александровской колонной посреди. Дальше чернеет громада дворца, зазубренная античными статуями над карнизом, без единого огонька в мертвых окнах этажей. Вдоль фасада горбится баррикада из дров, целые штабеля дефицитного топлива, а за ними — торопливая возня, голоса команды, лязг оружия… Там защитники Временного правительства и министров-капиталистов готовятся к обороне.

Семенихин, невысокий ростом, стройный, с щегольскими усами, закрученными в стрелку, шепотом излагает план действий. Надо разбиться на мелкие группы и просачиваться к разным подъездам! Тем временем он свяжется с больными и ранеными солдатами в дворцовом лазарете, занимающем первый этаж, чтобы тихонько открыть разведчикам двери.

— «Учтите, — предупреждает Антон, — публика за теми поленницами набралась с бору по сосенке, и вряд ли кто может отличить своих от чужих. Всех нас равняет одинаковая форма — неподдельная матушка серая шинель Вперед, братцы! Место сбора — внутренний двор».