Молодость
Шрифт:
Но кулацким сынкам все сходило с рук.
— У злых собак родятся злые щенки, — говорили о них селяне.
Приятели брели по выбеленной лунным светом дороге, шатаясь и сквернословя. От них несло сивухой. Не замечая остановившегося за старой вербой Степана, Ефим говорил:
— Дура Настька! Выбрала побирушку… а? Куски собирать!
Глебка протяжно свистнул:
— Дык… ежели она тебе по ндраву… Чего ж молчал?
— Чего, чего… Богу молился, — в голосе Ефима кипела злоба.
— Чудило-мученик… молчал! — и Глебка поперхнулся смехом, — А я хотел ей ворота дегтем намазать… к Степкиным проводам!
Степан уехал на войну, мучась и страдая, с проникшей в сердце каплей яда… И вот, спустя четыре года, убедился, что тревога не была напрасной. Он сидел на камне, безучастно рассматривая ажурную бабочку, перелетавшую с желтого одуванчика на красный клевер, с розовых лепестков шиповника на белую ромашку. Дневной изнуряющий зной медленно спадал, качая в ослепляющей лазури легкую, как дым, мошкару.
— С приездом, Степан! — зычно прокричал чей-то голос в огороде. — Собираются на родимую сторонку дружки, недобитые головушки!
Степан оглянулся. Он увидал на меже человека, лицом похожего на кого-то из прежних знакомых, но ростом чуть выше картофельной ботвы. Человек подвигался вперед с трудом, короткими рывками, будто спутанный. Выбравшись на гумно, снял перед Степаном замызганный фронтовой картуз.
— Не признаешь?
Степан сразу же узнал товарища и одногодка Якова Гранкина, но еще смотрел, точно не веря собственным глазам. Потом бросился к нему, сжал потную руку. Заглянул в багровое от напряжения лицо.
— Яша! Что это, брат, с тобою сделали? Ты ли?
— Вроде как я… Доброго здоровья!
Всю молодость, вплоть до призыва, отходил Яков за стадом. Он был ладным парнем, горластым и смешливым. Вырастая круглым сиротой, Яков особенно ценил товарищей, заменявших ему семью. Первым из них, самым-близким и дорогим, был Степан.
— Как же так, Яша? Не уберегся…
Степан умолк, не находя нужных слов. Не раз он был свидетелем смерти и увечья, но вид сверстника, у которого отхватило снарядом обе ноги, потряс его. Собственное горе отступило перед этим страшным несчастьем.
— Не уберегся. Ох, дела! Закурим? — говорил хриплым от волнения голосом Гранкин, нащупывая в уголке брючного кармана табак. Его обрубленные по колена ноги были заправлены в самодельные опорки из сыромятной кожи, громыхавшие жестяными подковами. — Известно, война! Погибель!
По старой пастушеской привычке он высек кресалом огня и, раздувая дымящийся трут, поднес к трубке Степана.
— От войны, известно, червям да воронью прибыток, а людям разор. Гляди: запаршивела Жердевка Развалились постройки, перевелся скот… Обносились все — срамота! Война сушит до дна!
— Не всех сушит, — возразил Степан, косясь на усадьбу Бритяка. — Есть и такие, что от войны еще больше жиром обросли.
— Ну, я и толкую: червям да воронью прибыток! Пили они нашу кровь по капле, и вот начали черпаком хлебать! — и Гранкин погрозил кулаком в сторону новой пятистенки бывшего старосты Чибисова, будто дразнившейся посреди деревни резными наличниками на окнах и затейливым коньком на крыше.
Они сидели иа камне, курили и думали одну и ту же думу. Степан заговорил о новой жизни, как учил его питерский большевик Иван Быстрое. О жизни, которую надо строить общими силами, отбиваясь от врага.:
— Да, это ты верно говоришь, — подхватил Гранкин, — именно — общими силами! Что, к примеру, я теперь в одиночку?
И, застеснявшись, что опять свел речь к своей убогости, хотя собирался сказать нечто более значительное, он затянулся изо всех сил, стал кашлять дымом; на глазах показались слезы.
— У меня дружок в городе, — продолжал он отдышавшись, — из ивановских ткачей. Вроде твоего питерца — партейный. Вместе на немца ходили… А сейчас он по ранению из-под Царицына к нам попал и зачислен в продотряд.
Гранкин докурил самокрутку, обжигая пальцы, бросил на землю и придавил кованой коротышкой.
— Драка на юге, сказывал Терехов, белые прут несметной силой. Поднялись Дон и Кубань… И на Мурмане, на Сибири, на Украине — разные атаманы! Загоняют народ в старое ярмо! Мысли разбегаются: устоим ли, Степан?
Он смотрел на товарища с беспокойной надеждой.
Степан отозвался не сразу. Он встал, мрачнея и наливаясь гневом. Расправил широкие плечи.
— Ответить на твой вопрос не легко, Яков. А надо! Еще дедушка Викула, сшибленный царской плетью, поставил его перед нами. Его задавали мои друзья — шахтеры, порубанные на рудничном дворе Парамонова. И потому скажу тебе: если нам довелось выпрямить спину и подняться во весь рост — обязательно устоим!
Глава шестая
Солнце близилось к закату, но жара еще томила людей. Все было накалено: камни, воздух, стены домов, крыши и дорожная пыль.
Толпа, заполнившая разлинованный колесами зеленый большак, нетерпеливо вскипала разноголосицей. Обходчик Тарас Уколов, балагур и непоседа, носивший за свой маленький рост и прежнюю службу в трактире прозвище Чайник, оповещал селян, стуча палкой о наличники:
— Эй, народ, живо на сход! Федор Огрехов привез новостей со всех волостей! Торопитесь, братцы, дюже сурьезные дела эти, что решаются в Совете!
Мужики дымили самокрутками. Между взрослыми шныряла детвора, пробираясь вперед. Подходили, точно на смотрины, принаряженные девки и парни, толкались женщины с грудными младенцами на руках.
За столом, вынесенным из бывшей съезжей избы под старую, рдеющую тяжелыми гроздьями рябину размещался только что избранный президиум. В центре сидел председатель сельсовета Федор Огрехов, с достоинством расправляя на груди волнистую рыжую бороду. Рядом, на краю скамейки, примостился безногий Яков Гранкин. Открывал собрание Степан.