Чтение онлайн

Казалось, мои слова его рассердили.

– Вы всегда такая – вечно сомневаетесь в себе? Мне неприятно это слушать. Посмотрите на себя. У вас нет права так плохо обращаться с собой!

Я усмехнулась.

– Посмотреть на себя? О да, я себя вижу! Вижу идиотку, размазню, тряпку! Моя сестра, вот она бы сразу пошла к ней и все ей выложила, этой милейшей дамочке! Она бы швырнула правду ей в лицо, все бы высказала! Не стала бы заморачиваться ее улыбками, ее вежливостью. Она бы пошла напролом. А я…

Слезы застлали мои глаза. Я потерла глаза и почувствовала, как пальцы размазывают косметику.

– Ваш красивый макияж!

Я продолжала всхлипывать.

– Истерика закончилась?

Я выпрямилась и кивнула.

– Теперь послушайте меня. Вы вернетесь в Париж, о'кей? Сегодня же, и чем раньше, тем лучше. Я буду звонить, чтобы вы были в курсе событий. Можете на меня рассчитывать.

Он накрыл мою руку ладонью. Рука у него была большая и загорелая. С выцветшими на солнце волосками.

– Мне плевать, какая у вас сестра. Оставайтесь такой, какая вы есть.

Его кожа была теплой. Гладкой.

Я спросила:

– Вы вернетесь в Осгор?

– Да. Отсюда до Осгора полчаса по шоссе. Подвезти вас к дому подруги?

До дома Кандиды было рукой подать, но пришлось бы подниматься на холм, а я вдруг почувствовала себя совершенно разбитой.

– У меня нет шлема.

Он усмехнулся.

– Вы забываете, что с вами флик.

Чтобы сесть позади него на сиденье мотоцикла, мне пришлось приподнять юбку. Я увидела в зеркале заднего вида, как его взгляд скользнул по моей обнаженной коже. По телу пробежала дрожь. В последний раз это было так давно… Мне пришлось обнять его за талию, чтобы не свалиться. Его запах показался мне знакомым – белый табак, отдушка стирального порошка, нотки свежести. Торс у него был меньше, но более мускулистый и сильный, чем у Эндрю. Мне было уютно у него за спиной. Я с юности не садилась на мотоцикл с мужчиной. С того времени, как познакомилась с Эндрю. Очень интимная поза: раскрытые бедра, моя промежность прижимается к его ягодицам, тело – к телу. И вдруг, когда мотоцикл набрал скорость и взлетел на холм, возникла мысль, что мне хотелось бы ехать вот так долго-долго – на юг, к Испании. Уехать, забыть обо всем, совершить сумасшедший поступок, бросить все – мужа, сына в коме, дочь, сестру. Оставить их всех, уехать, убежать с этим типом, чей запах мне нравился, чьи светлые глаза мне нравились. С этим фликом, о котором я не знала ничего, кроме того, что он находит меня трогательной, храброй и упрямой.

Остановив мотоцикл перед домом Кандиды, Лоран снял шлем. Он так и остался сидеть, а я спрыгнула и остановилась перед ним. Мы не знали, что сказать друг другу. Наши взгляды встретились, мы обменялись улыбками. Я могла бы пробормотать «спасибо», но у меня не получилось. Я не знала, как попрощаться. Протянуть руку, помахать на прощанье, обернувшись с порога? И тогда он положил руку мне на затылок, притянул к себе и быстро поцеловал в уголок губ. Сумасшедший всплеск желания внизу живота…

В зеркале лифта я увидела женщину, красивую женщину с черными кругами под глазами, с размазанным макияжем. Я невольно улыбнулась – совсем как пойманный на шалости подросток.

Из кухни доносились грохот посуды и голоса. Хрустальный смех Джорджии и низкий – Арабеллы. Музыкальный тембр Кандиды. Вероятнее всего, они завтракали. Я тихонько прошла в ванную и быстро смыла макияж Эвы Марвиль. Наконец-то ко мне вернулось ощущение, что я снова живу, дышу. В уголке рта я до сих пор ощущала теплое и влажное прикосновение губ Лорана, пусть оно и длилось долю секунды. В спальне я легла на кровать и расслабила затекшую спину. Бессонная ночь давала о себе знать. Я закрыла глаза и скоро заснула.

Мобильный был переполнен сообщениями. Мои подруги хотели знать, как у нас дела, и спрашивали, куда я подевалась. Мой брат волновался. Сестра настойчиво требовала, чтобы я ей позвонила. Отец по-прежнему был всем недоволен. Одно рекламное агентство предлагало мне срочный перевод. Но никаких новостей от Эндрю. Я попыталась до него дозвониться – безрезультатно. Я позвонила в больницу, чтобы спросить о Малькольме. Состояние стабильное. Я выключила телефон и положила его на прикроватный столик. Мне не хотелось вообще ни с кем разговаривать.

Я не знала, что сказать свекрови, как признаться ей в своем поражении. Признаться, что я приехала сюда и ничего не сделала. Я боялась этого разговора. И мне было очень стыдно. Притащить ее в Биарриц… И потом не найти в себе смелости сделать то, что задумала. Мне оставалось только купить билеты, собрать чемоданы и уехать. Этого и хотел Лоран. «Не делайте глупостей, Жюстин». А целовать меня – это не глупость? Зачем он это сделал? Что он хотел, чтобы я сделала в ответ? Поцеловала его? Чтобы поехала и занялась с ним любовью в маленьком отеле, в маленькой комнате с закрытыми ставнями, на свежей постели, чтобы мы оба были голыми и я ощущала его незнакомое тело под своими пальцами? Я никогда не изменяла Эндрю. Да, я могла бы. У меня было несколько соблазнов. Дин – журналист, с которым мы познакомились на вечеринке у одного издателя. Адвокат, встреченный в салоне самолета. И еще другие, ныне забытые. Но я всегда держала себя в руках, хотя знала, что он меня обманывал. Я могла бы сделать то же самое из мести, поступить как он, ответить ударом на удар. Но нет, я спряталась в своей боли, в молчании. Как обычно.

Арабелла вошла в комнату с подносом. Горячий чай лапсанг-сушонг и несладкие лепешки. Масло и маленькая баночка «Marmite» – странной, темной до черноты, горьковатой белковой пасты, которую обожают англичане. Со временем я тоже ее полюбила – случай исключительный, с точки зрения большинства моих соотечественников. Арабелла присела на край кровати. Она молчала и ждала. Я привстала, опершись на локоть, выпила чаю, намазала лепешку и съела ее. Наконец я посмотрела в ее серо-голубые глаза с опущенными, как у Шарлотты Ремплинг, веками.

Она вопросительно качнула головой.

– Что вы теперь собираетесь делать, Джустин?

– Полиция будет у нее в понедельник утром. Я узнала это от флика, который ведет наше дело.

Молчание, ощущение ее взгляда у меня на лице. Еще одно различие между нами и англичанами: англичане не испытывают потребности все время говорить. Французы говорят слишком много. Англичане, пожалуй, говорят меньше, чем нужно. Но к этому я уже привыкла.

– Знаете, я не смогла сказать Эве Марвиль то, что хотела. Это оказалось трудно. Я не смогла.

Кивок. Она не осуждала меня. Она слушала, подбадривая меня по-своему, своим молчанием. Потом встала и расправила юбку на удлиненных худых бедрах. Улыбка с оттенком нежности. Покусывание губ, чтобы дать мне понять, что она волновалась, что она – рядом, если мне захочется поговорить. Секунда – и она вышла.

Как только она аккуратно прикрыла за собой дверь, я поняла, что мне остается сделать.

Внезапно я поняла это со всей ясностью.

Я дождалась, когда желтый луч маяка снова заскользит в наступающей ночи, пронзая темноту. И я снова направилась к вилле «Etche Tikki». На кухонном столе я оставила записку, что скоро вернусь. Джорджия уже спала. Кандида с Арабеллой приглушенными голосами разговаривали в гостиной. Они не слышали, как я ушла, а я постаралась закрыть входную дверь бесшумно.