Модель
Шрифт:
— Спасибо тебе за то, что ты есть на свете. — И она ответила мне:
— Спасибо тебе за свет…
…Обычно постель — это вершина взаимоотношений мужчины и женщины, но у нас вышло так, что мы приземлились сразу на вершину.
И теперь нам предстояло обустраивать окружающую территорию.
Не хотелось переоценивать себя, но ничьего опыта, кроме опыта олимпийских богов, на ум не приходило…
…Как бы ни было приятно то, что происходило, нужно было переходить к следующему этапу отношений — банальному, но необходимому:
— Отдохни, милая, а я пойду схожу в магазин.
— Я догадалась о том, что ты не в церковь пойдешь.
Хотя… Может, и стоит в церковь сходить. Повымаливать себе дорогу в рай.
— Как-нибудь сходим вместе.
— Куда? — спросила Энн; и мне показалось, что поводов каяться мы еще не дали, а поводы праздновать у нас уже появились.
Поэтому я высказался, давая поле ее выбору:
— Если захочешь — в церковь, если захочешь — ресторан.
Вряд ли мое отношение к вере можно было назвать верой. А может, просто вера — это стремление людей повторять не свои мысли?
Слава богу, что она не спросила — читал ли я Писание? Потому, что Писание я не только читал, но даже однажды попытался перевести его на современный язык.
И у меня получилось очень просто: «Корреляционные моменты параметрических событий обладают энтропией…» — проще я сказать не мог.
— А ты вообще веришь в то, что Бог создал людей себе на радость? — спросила Энн продолжая оставаться в постели.
— На радость? — переспросил я. — Я представляю себе его расстройство, когда он взглянул на то, что у него получилось.
— Почему? — спросила Энн удивленно.
— Потому что уже Его внук, Каин, стал убийцей…
— …Я все-таки дойду до магазина и куплю что-нибудь вкусное.
Теперь мне хочется тебя накормить, — сказал я, еще не зная, что после этих своих слов столкнусь с новой для себя логикой — Энн знакомила меня со своим образом мыслей, ход которых не предполагал прямых линий:
— Хорошо, только не говори девчонкам в магазине, что я у тебя в постели.
— Не скажу. Я вообще пойду в другой магазин.
— В другой? — на мгновение задумалась она. — Жалко.
— Почему?
— Потому что, если бы ты пошел в наш магазин, ты мог бы сказать девчонкам, что я в постели у тебя.
— Так. Я не понял — что в твоих словах главное? — я не сумел скрыть своего непонимания хода ее мыслей; и она в ответ не смогла скрыть своего удивления:
— Главное в моих словах — возвращайся скорей.
Ну что же, жизнь, кроме всего прочего, это еще и право быть не всегда понятным…
…В магазине я взял пирожные, красную рыбу в нарезке, колбасу, ветчину, оливки и хлеб — на большее моего воображения не хватило.
Потом вернулся и докупил желтые персики.
Все это заняло у меня не больше двадцати минут, потому что очереди у касс не было; но, когда я вернулся в мастерскую, Энн переменилась. Она встретила меня на каблуках, с полотенцем, обернутым вокруг бедер, а свои волосы она собрала в узел, закрепив его одной из моих кисточек.
И в этой полураздетой и на четверть одетой молодой женщине было что-то королевское. И если бы все королевы выглядели бы так же — монархиям в мировой истории не грозило бы ничего.
— У тебя нет телевизора, — отметила Энн, оглянувшись на меня через плечико.
— Есть.
Он в шкафу.
— Почему? — она экзаменовала меня своими вопросами; и я заметил это.
— Потому что я его не смотрю.
— Почему?
— Потому что то, что я вижу за пределами телеэкрана, заставляет меня не верить тому, что показывают по нему.
Она стояла вполуоборот ко мне возле полок с привезенными мной из разных стран сувенирами: статуэтками, бюстиками, игрушками — символами прошлых и нынешних событий, долгое время проходивших мимо моего поколения мимо.
Символами того, что маленький мир очень большой и, самое главное, — разный.
Сувенирами — символами моих прошедших путешествий по миру. Символами того, что путешествия, как и любые события, проходят, но остается память; и память о чем-то остается только у тех, у кого что-то было в прошлом.
А если что-то остается в памяти, значит, произошедшее не проходит, а остается.
— Это все ты сам? — Энн положила пальчик на один из бюстиков, привезенных мной из Флоренции; и мне пришлось честно признаться:
— Нет, это не я.
Кажется, это — Леонардо да Винчи.
— Сама вижу, что Леонардо да Винчи. Это ты сам его привез из Италии?
— Да, я был в Италии и ходил по той же брусчатке, по которой когда-то ходил Леонардо.
— Земля Леонардо… Ты много видел… Везет же тебе, — прошептала Энн. — Ты дышал тем же воздухом, что и великий Леонардо. Как я тебе завидую.
Когда я подошел к ней, чтобы поцеловать ее в щеку, то увидел, что пальчик Энн гладит голову Галилея…
— … Не переживай, Энн, с твоими годами ты еще очень многое сумеешь увидеть.
Это мое поколение начало ездить по миру уже седым. — Здесь я перехвалил своих современников: смотреть мир начали далеко не все.
— Что поделаешь: мы — дети своего времени.
— А мы, по-вашему, — кто? — поинтересовалась она, задав вопрос, ответ на который не знает никто.
И хорошо, что я оказался исключением:
— Вы должны стать детьми не только времени, но и пространства.