Чтение онлайн

– Не, это не в моих правилах. Зуб за зуб! Кто с мечом к нам придёт, тот в орало и получит.

– Хватит вам пререкаться, – осадила спорщиков Рита, сидевшая с большим листом бумаги в руках. – Послушайте лучше, на что я наткнулась.

– Ещё один сенсационный репортаж из логова мобберов?

– Отвлекитесь вы от своего моба! Я кое-что нашла в вещах Калитвинцева…

– Ты была у него в квартире? – Вышата округлил васильковые глаза.

– Успокойся, милый. – «Милый» вырвалось само, и, чтобы никто не заметил, Рита перешла на скороговорку: – Часть его вещей лежит в полиции. Родни-то у него нет, забрать некому. Отец показывал их мне в тот же день, когда случилось ДТП на Кронверкском. Я тогда зацепилась за книжку, остальное меня не интересовало. Потом подумала: надо изучить повнимательнее… Там была газета, на ней осталась кровь Калитвинцева. Вот, видите? Даже на отсканированной копии заметно. Я сперва решила, что это какая-нибудь современная брехаловка, в которую он заворачивал селёдку. Ан нет! – Рита развернула бумагу. – «Русское слово», номер от двадцать третьего марта тысяча девятьсот семнадцатого года. Странно, да?

– Что тут странного? – вступил в разговор молчаливый Асмуд. – Он же искусствовед, архивист. Старьё – его профиль.

– А вдруг эта газета связана с тайной княгини Волконской?

– Княгиня Волконская умерла в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, – продемонстрировал эрудицию Джим и застенчиво улыбнулся: – Я два дня подряд лазил в Инете, зондировал тему.

– Я знаю, когда умерла Волконская, – отбрила его Рита. – Вы всё ещё не верите в мою версию насчёт Пушкина? Между тем эта газета свидетельствует, что Калитвинцев тоже о чём-то таком думал.

– Неужто? – Хрофт, как киноафишу, разглядывал старый газетный лист. – Здесь про Временное правительство, обстановку в Питере…

– Вот! – Рита перегнула лист пополам. – «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещающегося в здании Александровского лицея, обнаружена кража ценных вещей, сохранившихся со времён Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была сокращённая надпись на древнееврейском языке».

– Что-то я совсем ничего не просекаю. Сначала был перстень Веневитинова, теперь перстень Пушкина…

– Совпало? Мне думается, нет. Калитвинцев проводил параллели между Веневитиновым и Пушкиным, хотел доказать… Что доказать? Дорого бы я дала, чтобы вернуть ему память!

Майор Семёнов в больничном халате сидел у постели искусствоведа Калитвинцева. На белой простыне змеилась трубка капельницы. Выше плеч искусствовед был забинтован, точно мумия; виднелись лишь глаза и губы.

– Вы так-таки ничего и не помните, Андрей Никитич? Ночь, вы едете с работы домой на Кронверкский, поворачиваете во двор… кхм! Не помните?

Калитвинцев шелохнул укутанной бинтами и похожей на кокон головой, шепнул чуть слышно:

– Нет.

– Ну а чем вы занимались в дни перед аварией? Вы ведь проводили научное, скажем так, расследование. Поэт Веневитинов, княгиня Волконская, сокровища…

Калитвинцев натянул одеяло до горла и ещё раз прошептал:

– Нет.

– Как же нет? – не утерпела Рита. – Андрей Никитич, не отпирайтесь! Мы нашли Гессе, нашли «Женщину в песках», разгадали шараду на закладке, открыли сайт, потом прочли вторую часть текста, которая была в вашем компьютере. Но есть и третья, так? Или вы не успели её написать? Скажите, Андрей Никитич!

Калитвинцев посмотрел на неё с выражением, похожим одновременно и на изумление, и на восхищение.

– Вы… всё… знаете?

– Положим, не всё. Иначе у меня не было бы причин вам докучать.

– Ф-флэш… – просипел он.

– Что? Флэш?

Калитвинцев моргнул в знак согласия, его синюшные, шелушившиеся, как береста, губы надломились, силясь выговорить ещё что-то.

– Флэшмоб? – подсказала Рита.

– Нет… Ф-флэш… ка…

– Флэшка?

– Да.

Рита в возбуждении взнуздала длинными ручками своей сумочки спинку стула, на котором сидела верхом, как наездница на лошади.

– Третья часть текста сохранена на флэшке?

– Да.

– И где она? У вас дома?

– Н-нет… Не знаю…

Обозримые зоны лица Андрея Никитича приняли ртутный окрас, Рита испугалась, что он сейчас потеряет сознание.

– Где она? Скажите!

Ещё немного, и она вкогтилась бы в него, как рысь, чтобы вытрясти ответ. Семёнов потянул дочь за плечо, она не глядя сбросила его руку. В палату фурией влетела медсестра:

– Что ж это такое, а? Велено же было: не волновать! – Её упрек был обращён к майору, Риты для неё как будто не существовало. – Образованные люди, а простых вещей не понимаете. Кыш отседова!

– На вашем месте я бы не стал так ультимативно… – забухтел Семёнов. – Следствие обязано выяснить все подробности, чтобы восстановить объективную картину… кхм!

– Кыш, я сказала! – медсестра замахнулась на него пудовым, как у шпалоукладчицы, кулачищем. – Вишь, довели человека своими подробностями! Помрёт – кто в ответе будет?

– Пушкин, – язвительно выдохнула Рита, но, по счастью, медсестра её не услышала.

Калитвинцев корчился на кровати, хватал воздух ртом. Как бы и впрямь не помер… Семёнов, видя, что допрос придётся прекратить, встал со стула и, выставив перед собой обе ладони, стал отступать от взъерепенившейся медсестры.

– Всё, всё! – увещевал он на ходу. – Мы уходим, уже уходим. Не надо так переживать… Рита, пойдём!

Рита тоже поднялась, чтобы отправиться восвояси, но из-под простыни с быстротой бросающейся на жертву кобры выскользнула рука Калитвинцева и узловатыми пальцами застопорила её движение. Медсестра шумела на майора, выпихивая его за порог. Рита наклонилась к постели, чтобы случайно не пропустить того, что скажет искусствовед. Однако он то ли не хотел, то ли не мог говорить и вместо слов показал ей сложенный из пальцев крест.

Палату Рита покинула с гнетущим чувством.

…Вечером она шла с Вышатой по Большому проспекту Васильевского острова. Вышата ласково держал её за обнажённое предплечье, она чувствовала тепло его руки, и в душе у неё пели эдемские птицы. Жаль, на проспекте весьма неромантично воняло выхлопными газами да гремели, нарушая идиллию, ободранные трамваи.

– Кажется, с Калитвинцевым мы упёрлись в тупик, – говорила она. – Или у него с шариками в голове после аварии не всё в порядке, или он просто-напросто изгаляется. Есть такие интеллектуалы-извращенцы, которых хлебом не корми, дай собрата в калошу посадить. У нас на филфаке препод из таких.