Мизантроп
Шрифт:
Ему казалось, что он никогда не сможет выбраться из Целинограда. Борис словно попал в другую эпоху, жизнь, измерение. Это не солнечный Баку, где он учился в элитной школе и был сыном главного инженера крупного производства. Не Москва, где парень жил рядом с самыми известными творческими людьми, учился в одном из лучших институтов, общался с представителями известнейших семейств страны. Это был заштатный провинциальный городок, даже по меркам Казахстана считавшийся одним из самых отдаленных и бесперспективных.
На строительстве комбината были задействованы почти все инженеры, соседи Бориса. Они сразу и дружно невзлюбили этого столичного хлыща, который приехал к ним в своем черном кожаном плаще, делавшем его похожим на гестаповцев из культового фильма «Семнадцать мгновений весны». Московский гость с недовольным видом ел, спал, ходил на работу, общался с коллегами так, словно отбывал тяжелую повинность.
Репетилов и на самом деле считал, что угодил в редкую дыру. Телефонов в их здании не имелось. Чтобы дозвониться до Баку или Москвы, нужно было идти в управление завода, да и оттуда его не всегда соединяли с вызываемым абонентом. Такая оторванность от цивилизации, газет и журналов, телевидения была просто невыносимой.
Целиноград находился на степной равнине. Вокруг соленые озера. Рядом с городом текла небольшая речка Ишим. Зимой температура доходила до минус двадцати, а летом – до плюс сорока. Старожилы говорили, что зимой иногда ударяли и настоящие сибирские морозы градусов этак до пятидесяти. Целиноград по-настоящему испытывал людей на прочность.
Он ненавидел этот город, своих соседей, работу. Когда Борис появлялся на комбинате, уже частично запущенном и работающем, он испытывал жгучее желание просто послать всех к чертовой матери и уехать обратно в Баку, в Москву, куда угодно, только подальше из этого пыльного захолустья. Часто поднимавшиеся бури закрывали солнце, и все вокруг становилось серым, тоскливым, мрачным.
Продукты, которые Репетилов привез из Москвы, закончились через несколько дней. Ему пришлось переходить на местную еду, привыкать к конине, которая Борису сразу не понравилась.
В знак своеобразного протеста он перестал бриться. Борода и усы придавали ему вид такого научного работника, современного «физика и лирика», споры которых были так актуальны в шестидесятые годы. Но на дворе стояли уже восьмидесятые.
Борис старался почаще звонить тете Нонне в Москву. Если ему удавалось застать ее на месте, то он почти слезно умолял родственницу любым способом вытащить его из этой дыры. Она каждый раз обещала помочь, но племянник понимал, как это было тяжело. В Советском Союзе распределение молодых специалистов и обязательная отработка ими трех лет на этих местах считались не просто обязательными повинностями. Любого чиновника, который без веских оснований отпускал «на волю» молодого специалиста, могли привлечь даже к уголовной ответственности.
В восемьдесят втором, когда умер Брежнев, на комбинате провели траурное собрание. Пожилой конструктор Григорий Лейтман стоял рядом с Репетиловым и плакал, не скрывая слез. Через год с лишним умер Андропов, и Лейтман снова заплакал. Когда умер Черненко, многие держали пари, заплачет он или нет. Лейтман не прослезился, но подозрительно всхлипывал.
Он был умным человеком и понимал, что в структуре власти должен быть лидер, при котором все держится и вертится. Отсутствие такой персоны ведет к хаосу и развалу. В этом Лейтман был абсолютно убежден. Лучше один сильный правитель, пусть даже самодур и тиран, чем неуправляемый хаос, где каждый командует и сам решает, что ему делать.
Несколько месяцев прошли в таком сером безнадежном забытье, а потом Борис узнал, что в городе есть небольшая библиотека. Он отправился туда в надежде найти свежие газеты и журналы и познакомился с Генриеттой Марковной.
Ей было уже под сорок, почти в два раза больше, чем Репетилову. Шесть лет назад она овдовела и осталась одна с тринадцатилетним сыном. Муж-украинец работал начальником участка. Он погиб вместе с водителем на тяжелом самосвале, который перевернулся на горном карьере. Сын ушел в армию, и Генриетта Марковна осталась одна. Борис чем-то напоминал ей сына, а может, и погибшего мужа, с которым она познакомилась двадцать лет назад.
В начале восьмидесятых в Целинограде больше пятидесяти процентов населения составляли русские. Там имелись немалые украинская и немецкая общины. Казахов было примерно пятнадцать-шестнадцать процентов.
Генриетта Марковна была женщиной дородной, с крупными формами, приятным лицом. От нее всегда вкусно пахло какими-то сладостями. Она работала заместителем заведующей местной библиотеки и первой приметила молодого технолога. Дальше было совсем несложно. Борис Репетилов, озверевший от своей работы, проживания в одной комнате с четырьмя взрослыми мужчинами и безделья, охотно потянулся к женщине, несмотря на разницу в возрасте. Уже через две недели он отправился к ней на ужин.
Угощение оказалось превосходным. Борис впервые за несколько месяцев нормально поел. Он приходил к ней все чаще и чаще. Эта взрослая женщина вела себя по отношению к нему почти по-матерински, кормила, стирала его одежду, следила за внешним видом, заставила сбрить бороду и усы, привести себя в порядок.
Конечно, в постели она не была такой умелой, как московские девицы, с которыми он общался прежде. Но ему этого и не требовалось. Его вполне устраивало это мягкое, белое, покорное тело. С Генриеттой Марковной ему было удобно и легко.
В августе исполнилось одиннадцать месяцев его пребывания в Целинограде. Он оформил отпуск и сразу полетел в Баку. Вернее, сначала доехал на двух поездах до Алма-Аты, а там сел на самолет.
Отец к этому времени серьезно болел. Всего-то в пятьдесят два года у него нашли неоперабельный рак легких. Он всю жизнь курил, иногда по две пачки в день. Сказывалось трудное детство. В одиннадцать лет он потерял отца, деда Бориса, пропавшего без вести на той страшной войне. Семен Антонович много писал по инстанциям, обращался в архивы, пытаясь найти могилу своего отца, но все было безрезультатно.
Да, все мечты Бориса вырваться хотя бы на несколько дней в Москву разбились о суровую реальность жизни. Нужно было находиться рядом с отцом и никуда не уезжать.
Отпуск пролетел практически в одно мгновение. Отец был совсем плох. Уезжая обратно, Борис понимал, что больше никогда его не увидит. Ночью, перед отъездом, он вошел в комнату, где лежал отец. Тот не спал. Борис тяжело вздохнул. От прежнего сильного, мощного, широкоплечего, веселого человека не осталось и половины.
Увидев сына, отец попытался улыбнуться, но снова закашлялся. Потом он сделал знак рукой, чтобы сын не подходил ближе.