Чтение онлайн

Об этих двухстах километрах мы вспомнили только потом, а тут единственной мыслью было, чтобы Майор не подумал, будто мы празднуем каждый день: от годовщины до годовщины. Разве станешь объяснять: «Товарищ Майор, к празднику…»

Больной наш быстро пришел в себя (еще бы — после такой ванны!), руки и ноги его оказались в порядке, вывих мы совместно с матросом-фельдшером ликвидировали, и дня три еще этот Черт отлеживался у нас, переходя с койки на койку: смотря по тому, кто находился на дежурстве. И, по-моему, он все три дня был пьян от одного запаха в нашем кубрике.

Наступил праздник, а вместе с ним и весьма знаменательный для всей нашей офицерской колонии вечер Седьмого ноября.

После небольшого торжества, когда Майор поздравил сначала матросов, а затем и нас — офицеров, Майор снова тактично отказался от участия в общем ужине, а мы очень и не настаивали, так как приглашать гостей было не к чему.

Майор лишь зашел в кают-компанию, чтобы еще раз пожелать нам всего хорошего (то же самое, разумеется, услышал в ответ и с нашей стороны), а потом отправился к матросам проверить, как накрыты столы и все ли сделано, чтобы сохранить горячий ужин для тех, кто на вахте.

Ели мы из общего котла с матросами. Единственное различие состояло в том, что какой-то чудак в интендантских верхах решил, будто в паек матросов должна входить треска в томате, а в паек офицеров — как чуточку более дорогая — треска в масле. Мы же, все до одного, любили треску в томате, и наш вестовой, отыскав среди матросов любителей масла, всегда поставлял нам томат.

Был отличный салат, был борщ и даже — сосиски. Все-таки дока наш старшина-хозяйственник. Сколько времени уже не завозили нам продукты, а у него где-то в морозильнике хранились сосиски. Были и все прочие праздничные мелочи, как-то: севрюга, десерт и т. д. Наш стол, кроме того, украшали еще тропические яства, привезенные с Большой земли Минером. Однако сидели мы довольно грустные.

Мы уже хотели чокнуться компотом, когда поднялся Старший Лейтенант.

— Товарищи офицеры… — трагическим голосом сказал он. — Я долго берег ее… Я хранил ее. Я хранил ее на черный день. И вот этот день наступил. Грустно только, что наш черный день совпал со светлым праздником.

С этими словами он извлек из кармана брюк нагретую его телом четвертинку.

Восторженное негодование сменилось новой грустью.

Мы поставили четвертинку на середину стола, и это было трагическое зрелище: шестеро здоровющих мужиков вокруг, а она — такая маленькая-маленькая и одинокая — посредине.

Кто-то начал выступление по доводу бережного отношения к сиротам.

Вдруг в коридоре загремели лыжи. Дверь распахнулась, и в проеме ее появился заснеженный, распухший от одежд Черт.

Нашим первым естественным желанием было схватить его, связать и оттащить на шестой километр домерзать.

Словно предугадав это, он быстренько распахнул канадку, и на стол наш бухнулась полновесная, обшитая брезентом фляжка со спиртом.

Мы не стали его вязать, мы только пообещали, что до девятого ноября не будем вытаскивать из сугробов.

Он сгреб у нас пару лимонов и заявил, что это в компенсацию за плохую кормежку, которой якобы мы его снабжали здесь.

Вот ведь негодяй. Ему еще носили прямо в кубрик…

Но от возмездия он бежал. Только лыжами прогремел в коридорчике.

А я-то думал, что он с год еще не станет на лыжи, дабы не искушать судьбу.

Старший Лейтенант извлек из шкафчика в углу неведомо откуда и когда появившиеся там крохотные стопки, граммов на тридцать-сорок каждая. Продул их от пыли и водрузил на стол.

Спирт оказался неразбавленным, чего трудно было ожидать от этих отщепенцев. Разбавили мы его сами.

Теперь в кают-компании действительно поселился Праздник, без всяких многоточий и но.

Забежал на секунду дежурный по батарее.

— Хоть бы понюхать дали!

Мы дали ему пробку, которая почему-то угодила мне в голову.

Нервный народ. Не знает будто, что после мы ему так и так оставим.

Инициативой за столом, как и следовало ожидать, завладел Старший Лейтенант.

Первый тост был, конечно, за Годовщину.

Второй, традиционный, за тех, кто в море.

Однако на этом фантазия моего друга иссякла, и после некоторого колебания он предложил помянуть адмирала Ушакова.

И вот когда он это предложил, Минер внезапно поднял свою рюмку и сказал…

Нет, вы не представляете, ЧТО он сказал.

Вы видели, как гибла Помпея? Нет? Я тоже ее не видел.

Тогда я приведу вам более доступный пример.

Если бы однажды какой-нибудь Фервурд высадил на нашем побережье триста шестьдесят семь бенгальских тигров, специально надрессированных, чтобы жрать зенитчиков, — это не было бы такой сенсацией, как то, что сказал Минер.

Я привожу его речь дословно, ничего не прибавляя и не убавляя в ней.

Вот она:

— Ребята, — сказал он, — можно мне выпить за мою жену?

Мы были потрясены. Мы были раздавлены и расплющены, окружены и уничтожены.

Этот идол, этот басурман бессовестнейшим образом обокрал нас.

Он украл у нас Девчонку!..

Он лишил нас целого месяца радости, потому что украл Самую Красивую на Земле Девчонку.

Нет: Самую Красивую и Самую Юную на Земле, Нашу Девчонку!

Да мы бы ей…

Вытащил бы из своего сундука тройку сотен Старший Лейтенант…

Впрочем, нет.

Мы бы не стали брать сотен из-под его грязного каблука.

Мы бы нашли чистые-чистые, без единой крапинки деньги, потом часа полтора мочалками драили бы кому-нибудь руки, потом заковали бы его в кандалы, чтобы не мог чего-нибудь коснуться дорогой, и отправили бы в Город. А ключ переслали бы почтой завмагу, чтобы расковал его на несколько минут. Мы бы купили ей такое… Самое обыкновенное! Самое удивительное! Ну, такое, чего нет ни у кого на земле! Вам понятно, что бы мы ей купили?