Чтение онлайн

У меня вырвался звук, подозрительно похожий на всхлип. А потом горло сжалось от пронзившего меня ужаса. Что бы они ни говорили, я была живой. По крайней мере, отчасти. Потому что в моем сознании осталась только одна ясная мысль — все мое существо кричало: Я не хочу умирать.

Я не хотела умирать. Особенно когда и пожить-то толком не успела.

Я сжала кулаки, дожидаясь, пока чувство, сдавившее мою грудь, немного ослабнет, и я смогу говорить относительно спокойно.

— Послушай, я понимаю, что для меня ты ничего не сможешь сделать, — сказала я наконец, — но ты можешь хотя бы попытаться добиться того, чтобы мама была в безопасности? Если меня не станет, она не создаст вам больше проблем. У нее не будет на это причин.

Лукас смотрел мне прямо в глаза, так пристально, как будто заглядывал глубоко внутрь меня и искал там что-то. Как будто он мог видеть меня насквозь, мог узнать, что скрывается под моей внешностью. Захотелось попросить его рассказать мне, если он найдет там что-то неожиданное. Потому что, хотя я уже точно знала, что не была человеком — не считая горстки клеток — и даже видела доказательство этому на экране компьютера в ремонтной мастерской, я по-прежнему представляла себя изнутри такой же, как любая другая шестнадцатилетняя девушка. Кровь, органы, кости. Мозг и бьющееся сердце. Надежды и мечты, страхи и печали. Они могли рассказать мне правду, но они не могли заставить меня принять ее.

Лукас поднял руку, неуверенно подержал ее в воздухе, а потом снова засунул в карман.

— Мне нужно отвести тебя во временную камеру, чтобы закончить отчет для генерала Холланда, — сказал он, безучастно глядя в точку где-то над моей головой. — Его нужно отправить в ближайшее время.

Я оцепенело кивнула.

— Только… сначала тебе придется отпустить мою рубашку.

Возник неловкий момент, когда я поняла, что по-прежнему цепляюсь за его рубашку как за спасательный круг. Буркнув «извини», я поспешно выпустила накрахмаленную ткань и, отступив, увидела, что на ней остались отчетливые коричневые полосы. А я и забыла. Во всем этом хаосе я совершенно забыла, что я вся в грязи.

— Испачкалась, — зачем-то сказала я.

Лукас посмотрел вниз, как будто сам этого не заметил.

— Отстирается, — пробормотал он.

Мы прошли еще один коридор и свернули в другой. В последнем было много дверей. Я замедлила шаг, мое внимание привлек первый же стальной прямоугольник. Может, мама была за этой дверью? Или за этой? Или за следующей?

— Здесь ее нет, — тихо сказал Лукас, тоже замедлив шаг. — Ее держат в другой части здания.

Признав поражение, я медленно отвела взгляд от двери. Парень мог солгать, но почему-то я ему поверила.

Маму могли прятать где угодно.

Пройдя мимо еще двух одинаковых дверей, Лукас остановился и толкнул узкую дверь справа.

— Душ, — сказал он. — Можешь не торопиться.

После пятнадцати минут тщательного мытья мочалкой я вышла из душа, наконец-то чистая и в своей старой одежде, которая аккуратной стопкой лежала на табуретке в углу.

Перед третьей дверью от душа Лукас провел знакомый ритуал с кодовым замком.

Когда раздался сигнал и дверь тяжело отъехала в сторону, я вошла, не заставляя себя просить, и без энтузиазма оглядела камеру. Она была крошечной, даже меньше моей комнаты на ранчо Гринвудов.

Размеры: 2,1 м на 2,1 м.

У меня даже не хватило сил на раздражение, несмотря на то что я и в этот раз пережила бы без этих ценных сведений.

Смотреть там было особо не на что. Узкая койка у противоположной стены, на ней аккуратно сложенное оливково-зеленое одеяло. На правой стене маленький стальной унитаз. Голый бетонный пол. И едкий запах хлорки, выжегший следы предыдущих обитателей.

Это была комната без особых претензий, комната, которая не пыталась выдавать себя за что-то иное, чем она была на самом деле, — тюремной камерой.

Возможно, в ней я буду спать в последний раз в жизни.

На меня навалилась усталость, напоминая о том, что людям — даже поддельным — нужен отдых. Сделав два шага, я оказалась у кровати и села. Я задумалась, настоящая ли это была усталость, или мой мозг как-то определял, в какой момент подавать фальшивые сигналы. Может, момент вычислялся на основе объема физической активности моего тела — как при расчете продолжительности тренировок, — потому что вычислить его исключительно по времени было бы явно невозможно, слишком много других факторов.

Сейчас это имело слишком мало значения, чтобы спрашивать.

Не обращая внимания на Лукаса, который топтался в дверном проеме, не входя и не выходя, я плюхнулась на бок. Веки опустились. По щекам потекли слезы, но на этот раз я не потрудилась их вытереть.

Резкий вдох. Нерешительные шаги. Хруст сустава.

— Мила? — Голос Лукаса, тихий, словно он боялся меня потревожить. Он зазвучал совсем рядом. — Ты в порядке?

Открыв глаза, я не удивилась, увидев, что он присел на корточки возле койки.

В этот раз, когда Лукас протянул руку, он не остановился, пока его пальцы не коснулись влажной дорожки на моей щеке. Ощутив мягкое, теплое прикосновение, я застыла, не шевелясь. Если бы мое дыхание было настоящим, я бы как раз сейчас его затаила.

— Ты заплакала, — глухо сказал Лукас.

Я изумленно посмотрела на него. Это что, значило, что я ему небезразлична? Что кто-то в этом мире, кроме мамы и парня, которого я, вероятно, никогда больше не увижу, считал меня чем-то большим, чем дорогой машиной? Потому что я уже сама почти перестала в это верить.

Он вытер мне сначала одну щеку, потом другую. Это простое действие, крошечное проявление сострадания, показалось мне чудом.

А потом он разрушил иллюзию, когда бросил взгляд через плечо, внезапно напрягся и, подняв руку к глазам, стал разглядывать жидкость, размазывая ее между кончиками пальцев. Как будто чтобы оценить физические свойства.

Потому что именно это он и делал. Лукас был поражен достижением науки и техники, которым я была в его глазах, не более того.

Я перевернулась на другой бок, лицом к стене. Надеясь, что он поймет намек и побежит готовить свой отчет.