Метель
Шрифт:
Перхуша взял его под мышки. Доктор стал осторожно вставать, но тут же застонал и сел в снег:
— Погоди...
Перхуша опустился на корточки рядом и только теперь почувствовал, что выбил себе о правило нижний передний зуб.
— Ах ты, засади тя... — Он потрогал обломок зуба во рту, покачал головой и усмехнулся: — Вот те раз!
Доктор зачерпнул снега, приложил к колену:
— Сейчас... сейчас...
Придерживая снег, перевел на Перхушу невидящие глаза:
— Это что было?
— Не знаю, барин... — Перхуша трогал зуб. — Щас посмотрим.
— Чего ж ты лошадей не сдержал?
— Так ведь вы ж гнали.
— Я ж гнал! — болезненно-негодующе покачал головой доктор. — Я-то гнал, а правил-то ты, дурак... черт... ммм...
Он сморщился, склоняясь к колену и отдуваясь полными губами.
— Я думал — горка какая, проскочим.
— Проскочили! — зло рассмеялся доктор. — Чуть себе шею не свернул...
— Да и горка-то гладкая, — встал с корточек Перхуша и пошел к самокату.
Он обошел его спереди, глянул и замер. Перекрестился:
— Господи, Твоя воля. Барин, гляньте, во что мы въехали.
— Погоди ты, дурак... — стонал доктор.
— Родимая матушка, засади тя. Барин!
— Молчи, дурак.
— Ведь это ж... и не поверит никто...
— Ммм... — Доктор тер колено. — Дай мне руку.
— Господи, да за что ж мне такое пропадание? — Перхуша присел и в сердцах хлопнул себя рукавицами по валенкам.
— Дай руку, говорят!
Перхуша вернулся к нему, помог встать:
— Господь, видать, на меня обиделся, барин. Вот и угораздило.
Он выглядел потерянным, и улыбка его птичьего рта была жалкой, как у нищего.
Доктор с трудом встал, выпрямился. Опираясь на Перхушу, ступил ушибленной ногой. Застонал. Постоял, отдуваясь. Сделал еще шаг:
— Ох ты, черт...
Постоял, морщась. Потом размахнулся и отвесил Перхуше подзатыльник:
— Куда ты меня завез, ду-у-р-рак?!
Перхуша даже не поежился.
— Куда завез?! — закричал доктор ему в шапку.
От доктора на Перхушу сильно и приятно пахнуло спиртным.
— Барин, там такое... — тряхнул головой Перхуша. — Лучше вам и не смотреть.
— Дурак! Скотина ты! — Доктор надел пенсне, шагнул, морщась, глянул на скособоченный самокат, всплеснул руками. — И что ж ты за скотина такая?!
Перхуша молчал.
— Ско-ти-на!
Сильный голос доктора загремел меж заснеженных елочек.
Перхуша отошел от него к передку самоката, встал, шмыгая носом.
— Надо же уродиться эдакой скотиной... — Хромая, доктор заковылял к нему, остановился, глянул.
И замер, подняв брови.
Прямо перед самокатом из-под снега торчало что-то. Сначала доктору показалось, что это вывороченный пень старого дерева. Но приглядевшись, он различил голову мертвого великана. Своим правым полозом самокат въехал ему в левую ноздрю.
Доктор заморгал, не веря своим глазам, приглядываясь: горка, на которую они влетели, была не чем иным, как трупом большого, занесенного снегом.
Забыв про боль в колене, Платон Ильич шагнул к самокату, наклонился. Огромная, застывшая голова со спутанными волосами, морщинистым лбом, густыми, бровями от удара слегка очистилась от снега. Полоз исчезал в ноздре мясистого носа. Луна серебрила снежинки в бровях, на ресницах и волосах гиганта. Один мертвый глаз был полон снега, другой же, полузакрытый, пристально и угрожающе смотрел в ночное небо.
— Господи... — пробормотал доктор.
— То-то и оно... — обреченно кивнул Перхуша.
Доктор присел рядом с головой, смахнул рукой снег с запорошенного глаза. Он тоже был полуприкрыт. Рот прятался в заснеженной бороде, над ним нависал нос самоката. В торчавшем из снега ухе великана поблескивала увесистая медная серьга в форме и в размере двухпудовой гири.
Доктор осторожно потрогал гирю. Потрогал громадный застывший нос с нечистой, грубой и угреватой кожей. Обернулся. Перхуша стоял с таким выражением лица, словно самокат въехал в ноздрю его родного, давно потерянного брата.
Доктор расхохотался и опрокинулся на спину. Смех его зазвенел между елей. Лошади ответно и беспокойно заржали в чреве самоката. Это вызвало у доктора новый приступ хохота. Он хохотал, ерзая спиной по снегу, хохотал, сверкая пенсне и разевая мясистый рот.
Перхуша стоял, как мокрая галка. Потом стал цокать языком. И тоже заулыбался, затряс своей несуразно большой шапкой.
— Мастер ты, Козьма! — Отсмеявшись, доктор вытер заслезившиеся глаза.
— Да уж, угораздило... Говорю, барин, не поверит никто, коль расскажем.
— Не поверят! — тряхнул малахаем доктор.
Он встал, отряхнулся. Хромая, отошел назад, глянул:
— Метров шесть дылда... Угораздило его здесь коньки отбросить.
Перхуша заметил большой, круглый, занесенный снегом предмет возле трупа великана. Он толкнул предмет ногой, сбивая снег. Под снегом показались прутья корзины. Перхуша смахнул с них снег рукавицей: сверкнуло стекло. Он очистил предмет от снега. Им оказалась большая трехведерная бутыль толстого зеленого стекла, оплетенная прутьями.
— Вот оно что... — Перхуша смахнул снег с широченного горлышка, понюхал. — Так и есть, барин. Водка!
Он ударил по вмерзшей в наст бутыли, вышиб ее, перевернул. Из горлышка ничего не вылилось.
— Выпил всю, бродяга, — укоризненно заключил Перхуша.
— Выпил, — согласился доктор. — И дал дуба прямо на дороге. Вот она, дичь наша русская...
— Хоть бы под елочку прилег, — почесал свою задницу Перхуша и понял, что сказал глупость: только под столетнюю ель и мог бы прилечь этот гигант, а не под молоденькие елочки, стоящие вокруг.