Метель
Шрифт:
— Щас тут роща, а там и Посад, — приободрил Перхуша доктора, глянув на него.
Доктор выглядел совсем уставшим: нос с пенсне смешно торчал из его заснеженной, сгорбленной на сиденье фигуры.
«Как снежная баба... — устало усмехнулся про себя Перхуша. — Подустал слон. Ишь, как ему с погодкой-то неповезло...»
Они ползли, ползли по белой, клубящейся пустыни, а рощи все не было и не было.
«Неуж и тут ошибся?» — думал Перхуша, тараща слипающиеся от усталости глаза и вглядываясь в метель.
Наконец впереди показалась роща.
— Слава Богу... — рассмеялся Перхуша.
Они подъехали. Деревья рощи были большими, старыми. Перхуша же помнил совсем молоденькую рощицу с первыми майскими листочками.
«Не могли они так быстро подрасти...» — протер глаза Перхуша.
И вдруг различил под деревьями крест. Потом другой, третий. Они подъехали ближе. Крестов стало больше. Они торчали из снега.
— Господи, это ж кладбище... — выдохнул Перхуша, натягивая вожжи.
— Кладбище? — стал яростно протирать пенсне доктор.
— Кладбище, — повторил Перхуша, спешиваясь.
— А где ж село? — пробормотал доктор, пялясь на покосившиеся кресты, вокруг которых словно в насмешку плясала и завивалась метель.
— Чаво? — согнулся от ветра Перхуша.
— Где село?! — закричал доктор с ненавистью к метели, кладбищу, к дураку и ротозею Перхуше невесть куда заехавшему, к своим мокрым, мерзнущим в сапогах пальцам ног, к тяжелому, облепленному снегом пихору, к дурацкому самокату с дурацкой расписной спинкой и дурацкими карликовыми лошадьми в дурацком фанерном капоре, к проклятой эпидемии, занесенной в Россию какими-то сволочами из далекой, богом забытой и ни одному русскому человеку к чертям собачьим не нужной Боливии, к ученому проходимцу и резонеру Зильберштейну, выехавшему раньше на почтовых и не подумавшему о коллеге, докторе Гарине, а озабоченному только своей карьерой, к этой бесконечной дороге, окруженной сонными сугробами, со зловеще струящейся поверху змеей-поземкой, к этому беспросветному серому небу, худому, как решето, глупой, лыбящейся масляннороже, лузгающей семечки на завалинке бабы, небу, беспрестанно и беспрерывно сеющему, сеющему и сеющему эти проклятые снежные хлопья.
— Да тутова где-то... — крутил головой по сторонам ошалевший Перхуша.
— Что ж ты на кладбище заехал? — зло крикнул ему доктор.
— А так вот, барин, и заехал... — морщился возница.
— Ты раньше-то небось бывал здесь, дурак?! — выкрикнул и закашлялся доктор.
— Бывал! — крикнул Перхуша, не обидясь. — Да токмо летом.
— Так какого ж черта... — начал было доктор, но метель влетела ему в рот.
— Бывал, бывал... — вертел головой, как сорока, Перхуша. — Вот токмо где кладбище у них, и не упомню... напрочь не упомню...
— Поезжай! Чего стал?! — вскрикнул, закашлявшись, доктор.
— Невдомек ехать-то куда...
— Кладбище далеко от села не бывает!! — заорал вдруг доктор так, что сам испугался.
Перхуша не обратил на этот крик никакого внимания. Он подумал еще немного, крутя головой, потом решительно повел самокат влево от кладбища, в поле.
«Ежли то развилье было к Посаду и на луга, а кладбище рядом с Посадом, значитца, верно я поехал. Да видать, и тут развилье было — к Посаду да к кладбищу, а мы его и не приметили. Таперича влево надо ехать, там Посад, а за ним и луга».
Доктор, успокоившись и придя в себя от собственного крика, даже не спросил, почему Перхуша не поехал назад этой дорогой, а свернул и правит самокат прямо по полю.
«Ничего, ничего... — зло подбадривал себя доктор. — Дураков много. А мудаков еще больше...»
Перхуша, тяжело прошагивая по глубокому снегу, вел самокат в поле. Он был так уверен, что Посад впереди, что даже особо и не вглядывался в клубящуюся снежную мглу, нехотя расступающуюся перед ним. Самокат полз с трудом, лошади тянули тяжело, но Перхуша шел и шел рядом, оставив правило и слегка подталкивая самокат, шел с такой уверенностью, что постепенно заразил ею и доктора.
— Щас приедем... — бормотал Перхуша себе под нос, не переставая улыбаться.
И действительно — скоро впереди в снежной круговерти показались очертания дома.
— Доехали, дохтур! — подмигнул седоку возница.
Увидев приближающийся дом, доктор почувствовал, что смертельно хочет курить. Еще ему захотелось скинуть отяжелевший пихор и свинцовый малахай, снять промокшие сапоги и сесть к огню.
Перхуше же очень захотелось выпить квасу. Он высморкался в рукавицу и пошел спокойней, отпуская самокат вперед.
«Кто ж у них с краю живет? — бессмысленно вспоминал Перхуша, хотя из старопосадских знал он только Матрену, ее мужа Миколая и старого Жопника. — Матренин дом третий справа, а Жопника — рядом с Матрениным...»
Он глянул из-под нависшей шапки на приближающийся дом и обмер: это была не изба. И даже не овин и не сенник. И на баню это тоже не было похоже.
Самокат подъезжал к островерхому темно-серому шатру. На шатре виднелось изображение живого, медленно моргающего глаза, знакомое и вознице, и седоку.
— Митаминдеры! — выдохнул Перхуша.
— Витаминдеры, — произнес доктор.
Самокат подъехал к шатру и остановился.
Перхуша подошел следом. Доктор заворочался, слез, отряхиваясь. Ветер донес слабый запах выхлопных газов. И стало слышно, что в шатре работает дорогостоящий бензиновый генератор.
— И где ж твой Посад? — спросил доктор, уже без злобы, так как был рад, что безжизненное белое пространство наконец подарило ему встречу с цивилизацией.
— Рядом где-то... — бормотал Перхуша, разглядывая ровный, хорошо натянутый живородящий войлок шатра.
Он заметил войлочную дверь, стукнул по ней рукавицей. Внутри сразу поплыл переливчатый сигнал. В двери открылось войлочное окошко, показалась жующее узкоглазое лицо:
— Чего надо?
— Заплутали мы, Посад ищем.
— Кто?
— Дохтур да я. В Долгое едем.
Лицо скрылось, окошко закрылось.
— Витаминдеры, — качнул малахаем доктор и устало рассмеялся. — Вот угораздило встретить!
Но он был доволен: от ровного, прочного, неколебимого на ветру шатра веяло победой человечества над слепой стихией.