Мещане
Шрифт:
– Папа, мой бедный папа!
– восклицала она.
– Помер, что ли, граф?
– спросил Бегушев.
– Нет, это бы еще было в порядке вещей; но он сегодня уехал в Петербург и пишет теперь, что арестован.
Бегушев тоже удивился.
– За что?
– Будто бы за знакомство с Хмуриным, но за знакомство по политическим только делам арестуют... Боюсь, чтобы со стороны графа не было более серьезного проступка!
– Какой у него может быть серьезный проступок!
– воскликнула m-me Мерова, продолжая рыдать.
– Вероятно, взял чьи-нибудь чужие деньги и прожил их... Это все я, гадкая, скверная, виновата... Я мало ему помогала последнее время. В Москве он мне сам говорил, что по нескольку дней ему есть было нечего! Я сейчас поеду к нему в Петербург!
– Что ж вы поедете, - остановил ее Тюменев, - себя еще больше расстроите и никакой пользы не принесете. Лучше я поеду, все там узнаю и поправлю, сколько возможно!
– Ничего вы не поправите!.. Очень нужен вам мой отец!
– капризничала Мерова.
– Не отец ваш, но ваше спокойствие мне нужно!
– заметил ей тот с некоторою строгостью.
– Что же вы сделаете? Попросите ли, чтобы его выпустили?
– Может быть, выпрошу, что и выпустят. Я поеду прямо к прокурору!.. говорил Тюменев, беря шляпу и пальто.
– Ты, пожалуйста, останься с Елизаветой Николаевной, а то она одна тут истерзается!..
– сказал он Бегушеву.
– Да, душенька, Александр Иванович, останьтесь со мной!
– умоляла Мерова, беря его за руку.
– Останусь!
– отвечал тот.
Тюменев после того остановил ехавшего порожняком извозчика, нанял его и уехал.
– Бедный папа, бедный!
– начала было снова восклицать Мерова и рыдать при этом.
– Зачем вы заранее так себя тревожите? Весьма вероятно, что все это кончится ничем, пустяками!
– сказал ей Бегушев.
– Вы думаете, что пустяками?
– переспросила его Елизавета Николаевна, сразу успокоенная немного этими словами его.
– Конечно, пустяками!
– повторил Бегушев.
– Что вы такая нежная дочь, это, разумеется, хорошо!
– Ах нет, я дурная дочь!..
– перебила его Мерова.
В это время к террасе подошел молодой человек и приподнял свою шляпу.
– Здравствуйте, Мильшинский!..
– сказала ему еще сквозь слезы Мерова.
Мильшинский приподнял свою шляпу также и Бегушеву; тот ему ответил тем же.
– А вы за нами, вероятно? Думаете, что мы пойдем гулять...
– сказала плачевным голосом Мерова.
– Вы вчера это изволили говорить!
– произнес вежливо молодой человек.
– Ах да, вчера - другое дело; но сегодня со мной несчастье случилось страшное, ужасное!
– Какое?
– спросил молодой человек с заметным участием.
– После скажу!
– отвечала скороговоркой Мерова.
Молодой человек постоял еще несколько времени около решетки.
– А Ефим Федорович?
– спросил он.
– Он уехал в Петербург!
– отвечала Мерова.
Молодой человек все-таки не отходил от решетки, и Бегушеву показалось, что как будто бы сей юноша и Мерова кидали друг на друга какие-то робкие взгляды, и когда тот, сказав: - До свиданья!
– пошел, то Елизавета Николаевна крикнула ему:
– Вы куда теперь?
– В Петергоф иду пешком!
– отвечал ей молодой человек с доброй улыбкой, и Мерова долго-долго следила за ним, пока он совсем не скрылся из виду. Все эти мелочи породили много мыслей в проницательном уме Бегушева.
– Кто этот молодой человек?
– спросил он.
– Это Мильшинский, он служит у Ефима Федоровича, - отвечала небрежно Елизавета Николаевна; потом, помолчав, присовокупила несколько нерешительным голосом: - Александр Иванович, вы не рассердитесь на меня, если я вас спрошу, как вы расстались с Домной Осиповной?
– В каком смысле вы хотите знать, как я с ней расстался?
– спросил тот.
– В таком, что много она плакала?
– Не знаю, я ее потом не видал.
– И объяснения между вами никакого не было?
– Никакого.
– Это, впрочем, лучше!
– произнесла Мерова и взяла себя за голову. Что тут объясняться? Зачем?
Бегушев молчал.
– А вы ее очень любили?
– продолжала она.
– Любил!
– Может быть, и теперь ее любите?
– Не знаю!
– отвечал Бегушев.
– Но тогда для чего же вы ее покинули? Она вас любила, вы ее любили, из-за чего все это произошло?
– Из-за многого!
– сказал Бегушев, не хотевший Елизавете Николаевне объяснять поводы к разлуке с Домной Осиповной и полагавший, что она не поймет их.
– Домна Осиповна больна была очень после того и писала мне отчаянное письмо, где она называла ваш поступок бесчеловечным; я тоже согласна с ней, - вот другое дело, если бы вы не любили ее!..
– заключила или, лучше сказать, как-то оборвала свои слова Мерова.
– Госпожа Олухова и до сих пор больна?
– спросил протяжно Бегушев.
– О, нет...
– воскликнула Мерова, - теперь она совершенно здорова и весела. Папа недавно был в Москве и заезжал к ней. Он говорит, что она опять сошлась с мужем, формально сошлась: живет в одном доме с ним, у него нет никаких привязанностей... она заправляет всеми его делами... разъезжает с ним по городу в щегольской коляске... Янсутский строит им дом огромный, тысяч в пятьсот... Каждую неделю у них обеды и балы!
Склад губ Бегушева при этом рассказе выразил чувство гадливости.
– И папа еще сказывал (у него обыкновенно ничего не сорвется с глазу), - продолжала Мерова, - что за Домной Осиповной доктор ее очень ухаживает.
– Перехватов?
– спросил Бегушев.
– Да... Красавец московский, херувим с вербы, - разве тут что-нибудь не произойдет ли?
– проговорила Мерова.
Начав разговаривать о приятельнице, она, кажется, совсем позабыла об отце.
Гадливость все более и более отражалась на лице Бегушева.