Чтение онлайн

Я провела это лето, как и предыдущее, на даче, около Каменного Острова. Мои соседи обращались со мною сообразно с барометром двора. Я должна только выключить из их числа г-жу Свечину9), дружба которой ко мне была всегда одинаковой.

Двор, по обыкновению, проводил конец весны, лето и начало осени в Петергофе и Павловске. Характер Императора Павла становился все более и более вспыльчивым, а поведение — произвольным и странным. Однажды весною (это случилось перед отъездом на дачу), после обеда, бывшего обыкновенно в час, он гулял по Эрмитажу и остановился на одном из балконов, выходивших на набережную. Он услыхал звон колокола, во всяком случае не церковного, и, справившись, узнал, что это был колокол баронессы Строгановой10), созывавший к обеду. Император разгневался, что баронесса обедает так поздно, в три часа, и сейчас же послал к ней полицейского офицера с приказом впредь обедать в час. У нее были гости, когда ей доложили о приходе полицейского. Все были крайне изумлены этим посещением; но когда полицейский исполнил возложенное на него поручение, с большим смущением и усилием, чтобы не рассмеяться, то только общее изумление и страх, испытываемый хозяйкой дома, помешали присутствовавшему обществу отдаться взрыву веселости, вызванному этим приказом совершенно нового рода. Анекдот быстро распространился в городе; толки вокруг этого случая дали повод злонамеренным людям находить у Государя расстройство рассудка, и эта тирания, распространявшаяся даже на домашнюю жизнь, раздражала всех. Распорядившись отобрать во всех книжных лавках произведения Вольтера и Руссо, он запретил ввоз каких бы то ни было книг в Россию. Точность, с которой исполняли этот приказ, была поводом к очень неудобной сцене, происшедшей в Павловске.

Великие Князья, Великие Княгини и весь двор дожидались Их Величеств в маленьком особом саду Государыни, чтобы оттуда отправиться на прогулку верхом, что было очень принято при дворе в том году, как и в предыдущем. Все собрались у окон нижнего этажа апартаментов Их Величеств. Слышно было, как Император прошел от себя к Императрице, и вскоре потом послышался разговор в повышенном тоне. Государыня говорила с упреком и плача, Государь отвечал резко, и, хотя нельзя было разобрать все, великолепно были слышны все интонации.

Сцена продолжалась. Аудитория, собравшаяся в садике, хранила самое глубокое молчание; смотрели друг на друга со смущенным видом, не зная, что из всего этого выйдет. Государь появился в очень дурном настроении и сказал Великим Княгиням и остальному обществу:

— Отправляемся, сударыни; на лошадь!

Пришлось последовать за ним, не смея дожидаться Императрицы, появившейся минуту спустя с опухшими глазами и недовольным видом.

На следующий день узнали причину этой сцены: Государыня выписала из-за границы книги, но таможня, не получив приказа сделать для нее исключения из общего правила, задержала адресованные ей книги. Государыня узнала об этом и пожелала показаться оскорбленной. Она выбрала момент, когда Государь собирался выходить, и пожаловалась ему на недостаток уважения, который проявили к ней, как казалось, с его разрешения. Император, хотя и был раздражен и доведен до крайности, отдал приказ исправить ошибку. Все справедливо удивлялись, что Государь, при своем вспыльчивом характере, так долго выносил мелочность Императрицы и отсутствие у нее чувства такта и меры.

Конец июля и начало августа двор вместо Павловска провел в Царском Селе. Там у Великой Княгини Елизаветы умерла дочь. Государь был огорчен этим и испугался того, как подействовало горе на Великую Княгиню: она почти не плакала, и Государь очень беспокоился об ней. Чувствительность, проявленная им по этому поводу, свидетельствовала, что он не верил всецело подозрению, возбужденному в нем и заставившему его так бесцеремонно поступать с Великой Княгиней в прошлом году.

Смерть маленькой Великой Княжны произвела на меня ужасное впечатление. У меня разрывалось сердце, и я еще более страдала от того, что приходилось молчать и скрывать свои чувства. Графиня Строганова1) 1) навестила меня и застала в ужасных рыданиях; она не могла прийти в себя от изумления, что я была так огорчена, тогда как Великая Княгиня Елизавета совершенно удалила меня из своего сердца.

Тело ребенка было набальзамировано, перевезено в Александро-Невскую лавру и поставлено там на несколько дней. Я предложила г-же де Тарант отправиться туда. Она согласилась. Приехав в монастырь, мы вошли в заупокойную комнату, всю обтянутую черным. Вокруг маленького ангелочка горели свечи. Я подошла к гробу, чтобы поцеловать у нее руку, но едва я прикоснулась к ней губами, рыдания стали душить меня. Моя душа была наполнена тяжелыми и нежными чувствами. Моя глубокая привязанность к Великой Княгине давала себя чувствовать с такою силою, что я не помнила себя. То, что она забыла меня, бросила, несправедливо поступила со мной, все эти жестокие истины овладевали моим сердцем, как вдруг в моей душе возникло новое чувство, утешившее меня. Я говорила себе: она больше не любит тебя, но в эту минуту ее сердце участвует с тобой в общей скорби. Мои мысли прояснились; утешение скорби заступило место в моей душе тягостному смятению моих чувств и впечатлений. Граф Толстой, находившийся там, чтобы следить за траурным церемониалом, подошел с кропилом окропить святой водой тело ребенка и взглянул на меня с торжествующей улыбкой. Наверно, он наслаждался мыслью, что погубил меня в глазах моих молодых повелителей. Признаюсь, что его вид снова отравил мое сердце.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 1800-1801

В октябре месяце шведский король вторично приехал в Петербург1). Целью его приезда было заключение союза с Государем против Англии. Дания также вступила в этот тройственный союз. Государь принял короля как родственника и союзника. Он забыл, по крайней мере так казалось, все, что произошло в последний приезд короля. Оба монарха договаривались непосредственно между собою, и политические дела устраивались наилучшим образом, как вдруг каприз Императора нарушил это доброе согласие.

Каждый вечер во время пребывания короля давался спектакль в Эрмитаже. Однажды давали La Belle Arsen, и на угольщиках, появляющихся в третьем акте, были надеты красные колпаки. Король, мнение которого о французской революции и обо всех, игравших там роль, было так же определенно, как и мнение Государя, позволил себе пошутить по этому поводу и сказал Государю:

— Оказывается, что у вас есть якобинцы. Государь, вероятно, бывший в этот день в более дурном настроении, чем обыкновенно, не понял шутки и ответил сухо, что их нет у него при дворе и что он не потерпит их присутствие в государстве. С этого времени он так дурно и невежливо обращался с королем, что тот решил сократить свое пребывание в Петербурге.

Государь довел свое нерасположение до того, что послал приказ вернуться придворным и кухне, по обыкновению предшествовавшим королю до шведской границы. Густав IV, узнав об этом приказе, добродушно смотрел на это со смешной стороны и забавлялся тем, что ускорил свое путешествие, чтобы на несколько станций обогнать приказ, посланный ему вслед, о лишении его пищи.

— Ну, поспешим, — говорил он своей свите на станциях, где останавливались, чтобы переменить лошадей. — Быть может, мы еще сегодня пообедаем.

Масленица в эту зиму была очень оживленной. Император приказал Великому Князю Александру давать у себя балы, а в Эрмитаже были маскарады, вход на которые был предоставлен по билетам очень немногочисленным лицам, почему и общество, присутствовавшее там, было более избранным, чем это бывало на подобных собраниях.

Именно на этих bals masques Великий Князь Александр стал отличать своим вниманием красивую Нарышкину2). Он только начинал интригу и считал свои дела очень хорошими, когда князь Зубов, очень привязанный к Великому Князю, шутя однажды над его ухаживанием за Нарышкиной и получив от Великого Князя признание относительно надежд, возбуждаемых в нем, в свою очередь признался, что он очень доволен тем, как она с ним обращается. Эти взаимные признания повели к соглашению в совершенно новом роде. Великий Князь и Зубов обещали точно сообщать друг другу об успехе своего ухаживания и дали честное слово, что наименее счастливый из них уступит место другому, доставившему доказательства большего успеха.