Шрифт:
Редьярд Киплинг
МЭ-Э, ПАРШИВАЯ ОВЦА...
Мз-э, паршивая овца.
Дай хоть шерсти клок!
Да сэр, да, сэр, -- три мешка,
Полон каждый мешок.
Хозяйке -- мешок, и хозяину тоже,
И кукиш мальчишке: быть плаксой негоже.
Считалочка
(Стихи в переводе Р. Сефа.)
Взгляни, как публика грустит,
Покуда Панч за сценой скрыт.
Но раздается голосок -
Он хрипловат и так высок.
От всей души смеются люди -
На ширме появилась Джуди.
Дж. Свифт. Ода Панчу
МЕШОК ПЕРВЫЙ
Когда я в отчем доме жил, то мне
жилось получше.
Панча укладывали сообща -- айя, хамал и Мита, рослый, молодой сурти в красном с золотом тюрбане. Джуди давно подоткнули одеяльце, и она сонно посапывала за пологом от москитов. Панчу же позволили не ложиться до "после обеда". Вот уже дней десять поблажки так и сыпались на Панча, и взрослые, населяющие его мир, смотрели добрей на его замыслы и свершения, по преимуществу опустошительные, точно смерч. Он сел на край кровати и независимо поболтал босыми ногами.
– - Панч-баба, бай-бай?
– - с надеждой сказала айя.
– - Не-а, -- сказал Панч -- Панч-баба хочет сказку, как жену раджи превратили в тигрицу. Ты, Мита, рассказывай, а хамал пускай спрячется за дверью и будет рычать по-тигриному в страшных местах.
– - А не разбудим Джуди-баба ?
– - сказала айя.
– - Джуди-баба и так разбудилась, -- пропищал голосишко из-за полога.-Жила-была в Дели жена раджи. Говори дальше, Мита.-- И не успел Мита начать, как она вновь уснула крепким сном.
Никогда еще эта сказка не доставалась Панчу ценой столь малых усилий. Тут было над чем призадуматься. Да и хамал рычал по-тигриному на двадцать разных голосов...
– - Стой!
– - повелительно сказал Панч.
– - А что же папа не идет сказать кого-я-сейчас-отшлепаю ?
– - Панч-баба уезжает, -- сказала айя.
– - Еще неделя, и некому будет больше дергать меня за волосы.
– - Она тихонько вздохнула, ибо очень дорог был ее сердцу хозяйский мальчик.
– - На поезде, да?
– - сказал Панч, становясь ногами на кровать.--В Гхаты и по горам, прямо в Насик, где поселилась тигрица, бывшая жена раджи?
– - Нет, маленький сахиб, -- сказал Мита и посадил его себе на плечо -В этом году -- не в Насик. На берег моря, где так хорошо швырять в воду кокосовые орехи, а оттуда -- за море на большом корабле. Возьмете Миту с собой в Вилайет?
– - Всех возьму,-- объявил Панч, высоко вознесенный сильными руками Миты -- Миту, айю, хамала, Бхини-который-смотрит-за-садом и Салам-капитан-сахиба, заклинателя змей.
– - Велика милость сахиба, -- сказал Мита, и не было в его голосе усмешки. Он уложил маленького человека в постель, а айя, присев в лунном квадрате у порога, принялась убаюкивать его бормотанием, нескончаемым и певучим, как литания в парельской католической церкви. Панч свернулся клубочком и заснул.
Утром Джуди подняла крик, потому что в детскую забралась крыса, и замечательная новость вылетела у Панча из головы. Хотя не так уж важно, что он ей не сказал, ведь ей шел всего четвертый год, ей было все равно не понять. Зато Панчу сравнялось пять лет, и он знал, что в Англию ехать куда интересней, чем в Насик.
И вот продали карету и продали пианино, оголились комнаты, меньше стало посуды, когда садились за стол, и папа с мамой подолгу совещались, разбирая пачку конвертов с роклингтонскими штемпелями.
– - Хуже всего, что ни в чем нет твердой уверенности,-- поглаживая усы, говорил папа -- Письма-то, вообще говоря, производят самое приятное впечатление, условия тоже вполне приемлемы...
"Хуже всего, что дети будут расти без меня",-- думала мама, хотя вслух так не говорила.
– - Мы не одни -- сотни в таком же положении,-- с горечью говорил папа.
– - Ничего, милая, пройдет пять лет, и ты опять поедешь домой.
– - Панчу тогда будет десять, Джуди -- восемь. Ох как долго, как страшно долго будет тянуться время! И потом, их придется оставить на чужих людей.
– - Панч у нас человек веселый. Такой сыщет себе друзей повсюду.
– - А моя Джу -- ну как ее не полюбить?
Поздно вечером они стояли у кроваток в детской, и мама, по-моему, тихо плакала. Когда папа ушел, она опустилась на колени возле кроватки Джуди. Айя увидела и помолилась о том, чтобы никогда не отвратилась от мем-сахиб любовь ее детей и не досталась чужой.
Мамина же молитва получилась немножко непоследовательной. Общий смысл у нее был такой. "Пусть чужие полюбят моих детей, пусть обращаются с ними, как обращалась бы я сама, но пусть одна я на веки вечные сохраню их любовь и доверие Аминь". Панч почесался во сне, Джуди немножко похныкала. Вот и весь ответ на молитву, а назавтра все отправились к морю, и был скандал в гавани Аполло Бандер, когда Панч обнаружил, что Мите с ними нельзя, а Джуди узнала, что остается на берегу айя. Правда, Мита и айя еще не вытерли слезы, как на большом пароходе Пиренейско-Восточной компании открылись и заворожили Панча тысячи увлекательнейших предметов -- таких, как канаты, блоки, паровые трубы и тому подобное.
– - Возвращайтесь, Панч-баба, -- сказала айя.
– - Возвращайтесь, станете бара-сахибом, -- сказал Мита.
– - Ладно,-- сказал Панч, и отец взял его на руки, чтобы он помахал им на прощанье.
– - Ладно, вернусь и буду бара-сахиб бахадур.
В первый же вечер Панч потребовал, чтобы его немедленно высадили в Англии, которая, по его расчетам, должна была находиться где-то под боком. На другой день задувал свежий ветерок, и Панч чувствовал себя совсем неважно.
– - Назад в Бомбей поеду по твердой дороге, -- сказал он, когда ему стало полегче, -- В карете-гхари. Этот пароход салютно не умеет себя вести.
Его ободрил боцман-швед, и чем они дальше плыли, тем больше менялись к лучшему первоначальные суждения Панча. Столько нужно было разглядеть, потрогать, обо всем расспросить, что почти изгладились из памяти и айя, и Мита, и хамал, и лишь с трудом удавалось припомнить отдельные слова на хиндустани, некогда втором его родном языке.
С Джуди дела обстояли и того хуже. За день перед тем, как им прибыть в Саутгемптон, мама спросила, хочется ли ей снова увидеть айю. Джуди устремила голубые глазки к просторам моря, без остатка поглотившего ее крошечное прошлое, и сказала: