Чтение онлайн

Никто из нас не понимал, что он хочет сказать. От волнения он заговорил с резко выраженным прибалтийским акцентом, это меня больше всего поразило. Мы смотрели на него в изумлении. Страшно бледный, на себя не похожий, потрясённый, стоял он перед нами и не мог ничего ни сказать, ни объяснить. Он только лепетал и был при этом в ярости, что мы его не понимаем. Феликс покачал головою.

— Вырази свою мысль яснее, Вольдемар, я не понял ни слова.

— А я-то первый был в этой комнате! — крикнул инженер. — Черт бы меня взял, где были мои глаза! Выразиться яснее! Как будто это и так не ясно! Он заперся, как Ойген Бишоф, и потом, когда хозяйка вошла, на его письменном столе лежала тлеющая папироса. Не понимаешь ты меня или не хочешь понять?

Теперь я понял наконец, о чем он говорит. Я уже позабыл о таинственном самоубийстве того морского офицера, с которым дружил Ойген Бишоф. Пронизав меня трепетом, сходство обеих трагедий уяснилось мне. Смутно и волнующе осенила меня в этот миг впервые догадка об их взаимной связи.

— Те же внешние обстоятельства и тот же ход событий, — сказал инженер и провёл рукою по изборожденному лбу. — Почти тот же ход, и при этом во всех трех случаях отсутствие каких-либо видимых побудительных мотивов.

— Какие ты делаешь из этого выводы? — спросил Феликс оторопело, не вполне уже уверенный в своей правоте.

— Прежде всего тот вывод, что на бароне Поше нет никакой вины. Ясно ли это тебе наконец?

— А на ком вина, Вольдемар?

Инженер долго и пристально смотрел на покрытое пледом тело, распростёртое перед ним на полу. Под влиянием странного представления он понизил голос. Совсем тихо, почти шёпотом, он сказал:

— Быть может, рассказывая нам про участь своего друга, он был на расстоянии какого-нибудь шага от раскрытия тайны. Он уже предчувствовал разгадку, когда уходил из комнаты, поэтому был он так взволнован, совсем вне себя — ты помнишь?

— Ну? Дальше.

— Тот молодой офицер погиб, когда натолкнулся на причину самоубийства брата. Ойген тоже разгадал тайну, быть может, в этом причина того, что он должен был умереть…

Тишину нарушил звонок у калитки. Доктор Горский открыл дверь и выглянул в сад. Мы услышали голоса.

Феликс поднял голову. Выражение лица у него изменилось. К нему вернулось хладнокровное высокомерие.

— Это полицейская комиссия, — сказал он совершенно другим тоном. — Вольдемар, ты, должно быть, сам не сознаёшь, в какие фантастические области ты забрёл. Нет, теориям твоим недостаёт самого важного — убедительности. Простите меня теперь, я хотел бы переговорить наедине с этими господами.

Он подошёл к доктору Горскому и сердечно пожал ему руку.

— Спокойной ночи, доктор. Я никогда не забуду того, что вы сделали сегодня для Дины и для меня. Что бы мы стали делать без вас? Вы обо всем подумали, вы не потеряли головы, милый доктор.

Потом взгляд его скользнул по мне.

— Я не должен вам, думается мне, говорить, господин ротмистр, — сказал он светским тоном, — что положение вещей нисколько не изменилось. Мы остаёмся, надеюсь, при нашем соглашении, не так ли?

Я безмолвно поклонился.

О том, что ещё произошло в этот вечер на вилле Ойгена Бишофа, долго говорить не придётся.

Проходя через сад, мы встретились с комиссией, тремя господами в штатском. У одного из них в руках был портфель и большая кожаная сумка. Глухой садовник шёл впереди с фонарём. Мы посторонились, чтобы пропустить их мимо, и пожилой господин с полным лицом и седой бородкой — участковый полицейский врач, как оказалось, — остановился и обменялся несколькими словами с доктором Горским.

— Добрый вечер, коллега, — сказал он и поднёс ко рту носовой платок, — осень-то какая ранняя. Вы были вызваны сюда?

— Нет. Я оказался тут случайно.

— Что, в сущности, произошло? Мы ещё ничего не знаем.

— Мне не хотелось бы предварять ваши заключения, — сказал уклончиво доктор, дальнейшую их беседу я не слышал, так как пошёл дальше.

—

Никто, по-видимому, не входил в комнату, где мы играли, с той минуты, как я ушёл из неё. Опрокинутый стул все ещё лежал перед дверью. Мои ноты я увидел разбросанными по полу, на спинке одного из стульев висела шаль Дины.

Сквозь открытое окно врывался сырой и холодный ветер ночи; я застегнулся, чувствуя озноб. Подбирая с пола нотные листы, я заметил один из них с надписью: Trio H-dur, ор. 8. И почудилось мне, словно мы только что доиграли скерцо. Заключительные аккорды рояля и певучий последний тон виолончели звучали у меня в ушах. Я дал обольстить себя приятной грёзе, будто все мы сидим ещё за чайным столом, ничего не случилось, инженер пускает в воздух сизые табачные кольца, со стороны рояля доносится мерное дыхание Дины, Ойген Бишоф медленно ходит взад и вперёд, и тень его бесшумно скользит по ковру.

Вдруг захлопнулась где-то дверь, и я вздрогнул. Я услышал в прихожей громкие голоса, раздалось моё имя. Это были инженер и доктор, они, по-видимому, думали, что я давно уехал домой.

— Всё, — говорил доктор очень решительным тоном. — Любое насилие, любое вероломство, любое… о Боже, как поздно! Даже на убийство я считаю его способным, оно было в его жизни не первым. Но злоупотребление честным словом? Нет, ни за что не поверю.

— Оно было бы не первым? — спросил инженер. — Что вы хотите этим сказать?

— О Боже, он кавалерийский офицер! Уж не прикажете ли вы мне здесь, на сквозном ветру, излагать вам свои взгляды на дуэль? Он может быть беспощаден до степени зверства, об этом я мог бы кое-что рассказать… Вот ваше пальто… Он любит животных, скаковых лошадей, собак, да, но жизнь человека, стоящего у него на пути, не имеет в глазах его никакой цены, поверьте мне.

— Мне кажется, доктор, вы судите о нем совершенно неверно. Впечатления…

— Послушайте, я знаю его… Постойте-ка… Пятнадцать лет я знаю его.