Чтение онлайн

На этой стадии ряды начали таять. Кинообозреватель желтой, как гепатит, газеты, уснул за столом. Небритый дизайнер мужского журнала сказал, что жаль, но ему пора на работу. В девять вечера я сказал, что мне пора на вокзал. Провожать меня поехали всего двое.

Мы сели в вокзальном буфете. С интервалом в десять минут группа бомжей из-за соседнего столика засылала ко мне парламентера, который стрелял пару рубликов. Я не отказывал. Полученный гонорар был столь огромен, что не умещался в кармане.

Первого провожающего звали Макс. Понятия не имею, чем он занимался в своем журнале. Познакомился я с ним на вечеринке в московском заведении «ПирО.Г.И.» Нас представили друг другу в тот момент, когда долговязый нескладный Макс бил по лицу изможденного кинорежиссера, который попытался приударить за максовской girlfriend.

Еше провожать меня поехал парень, который без конца чистил обувь. У него не было денег на сигареты, зато обувь выглядела отлично.

Макс интересовался:

— Сколько тебе лет?

— Много. Тридцать. Даже тридцать один.

— Тридцать один? А чего врешь?

— Я не вру. Я так и сказал: «тридцать один».

— Сначала ты сказал «тридцать». Ты стесняешься своего возраста? Не стесняйся. Шнуру, кстати, тоже тридцать один. И всем нормальным парням в этом году исполняется ровно тридцать один. Ты, кстати, нормальный парень?

— Так себе.

— А почему ты тогда не любишь Шнура? Так и скажи, что завидуешь ему.

— Я? Ему? У него же зубов нет!

— При чем здесь зубы? Шнуру, кстати, все завидуют.

— Ну, раз все, то и я. Признаюсь: немного завидую, да. Зато Земфира посвятила мне песню. А Шнуру кто-нибудь посвящал песню?

— Земфира, кстати, жаба.

— Земфира круче, чем Бьорк! Только не такая sexy.

— Тридцать один год… это ведь очень много… это ОЧЕНЬ много… кстати, самое интересное в твоей жизни уже прошло… ты в курсе?

— Сколько тебе, умник?

— Я молод. Мне 26. А ты все — свое отжил. Что за кассета у тебя в плейере?

— Это не плейер. Это радио.

— Радио? А я думал, Шнур.

— Я настолько не люблю Шнура, что отказываюсь от своего возраста. Мне не тридцать один. Мне пятьдесят шесть. Вернее, сто пятьдесят шесть.

— О как!

— Целое поколение мутантов. Всем — тридцать один. Почему так, а?

— Генетика. Кстати, давайте выпьем за генетику!

Я посмотрел на часы. До поезда домой оставалось еще два с половиной часа. Я не был уверен, что вынесу общество парней еще хотя бы десять минут.

Парни пили водку, а я не пил. Уже почти год я не пил водку, не пил пиво, не слушал Шнура из группы «Ленинград», который, по слухам, пьет и то и другое… я прятался от мира, а мир этого не замечал.

Все эти разговоры… слова, означающие только то, что собеседникам нечего сказать… кроме того, я устал. Вчера я лег поздно, ночь провел на верхней полке, встал в полседьмого утра и весь день болтался с этими остолопами. Спать хотелось так, что, прикуривая, я зажмурился от попавшего в глаза дыма и едва не заснул.

Я посмотрел на часы и сказал, что еще минут двадцать, и я пошел. Парни пробовали уговорить остаться в Москве еще на день.

— Зачем тебе в Петербург?

— У меня билет.

— Поменяй билеты. Поезжай лучше в Ленинград.

— Слушать Шнура?

— Да! Да!

— Терпеть не могу Шнура.

— И вообще, переезжай лучше в Москву, а?

— Что я буду делать в этом странном городе?

— А что ты у себя в городе делаешь? Романы пишешь?

— Романы я решил больше не писать. Платят плохо, и вообще… сволочной бизнес. Лучше уж вам, козлам, продаваться.

— Тогда чем занимаешься?

— Я много чем занимаюсь. У меня, между прочим, недавно сын родился.

— И все?

— Еще я работаю.

— Над собой?

— Я очень много чем занимаюсь.

— Парень! Ты занимаешься херней!

— Сын — это тоже херня?

— Не обижайся. Выпей.

Я сказал парням, что сейчас приду. По мраморному полу Ленинградского вокзала цокали пассажиры не очень дальнего следования: от касс до расписания поездов и обратно. А вдоль стен сидели люди, которые никогда и никуда отсюда не уедут. Которые уже доехали до самой последней станции в своей жизни.

Снаружи было темно. Чертовы московские небелые ночи — никогда не поймешь, что за время года.

Курсанты в военной форме, черные дагестанцы, даже летом в ондатровых шапках, беззубые, как певец Шнур, проститутки, милиционеры, туристы с рюкзаками… дед в пиджаке с орденскими планками спит прямо на асфальте.

Об деда стучали капли дождя. Именно так выглядел мир, от которого я прятался.

Я не желал слушать о том, что 31 год — это конец и самое интересное уже прошло. Может быть, из-за этого я прятался от мира… но стоило мне отъехать от дома всего на одну ночь пути, как я услышал именно то, чего боялся.

Я завел себе аквариумную черепашку… и бросил пить алкоголь, ведь трезвые мы редко думаем о таких вещах… а этот гад взял и все испортил.

В низинке стоял Казанский вокзал с голубым циферблатом часов, левее — концертный зал с подсвеченными афишами, еще левее — стеклянная коробка универмага «Московский», на другой стороне площади — Ярославский вокзал и теремок станции метро «Комсомольская».

На фоне этого языческого великолепия Ленинградский вокзал выглядел очкариком в шляпе-пирожке, который говорит: «Нет, спасибо», когда соседи по купе спрашивают его: «Эй, чмырь, хочешь стакан самогона и закусить чесноком?»