Марта
Шрифт:
– Сейчас, – сказал Денис и отпер дверь.
На пороге стояла девочка лет десяти. Денис удивился. На девочке была длинная, до земли, черная юбка и какая-то странная кофточка; бледное лицо ребенка казалось фарфоровым.
– Господин доктор, – быстро пробормотала девочка, воспользовавшись тем, что Денис не нашелся, что сказать. – Господин доктор, ради Господа нашего Иисуса Христа умоляю: помогите отцу, он очень болен, он почти умирает…
Ее губы затряслись. Она шагнула к Денису, протянула руки, тонкие пальцы взялись за рукав его куртки:
– Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Ради Господа нашего, помогите!
– Что с ним? – быстро спросил Денис. – В «Скорую» звонили?
– Ради Иисуса Христа, – повторила девочка. – Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Он очень болен. Очень. Помогите, господин доктор…
– Погоди, – пробормотал Денис, чувствуя, как зябко на улице, как слишком холодный для сентября ветер пробирает его до костей. – Подожди, ты объясни сначала…
– Пойдемте со мной, – девочка потянула его за рукав. Денису сделалось не по себе; гостья не походила на попрошайку, но походила на сумасшедшую. Пытаясь понять, что с ней не так, Денис присмотрелся: глаза на белом кукольном лице были прозрачные, будто кусочки стекла. Он мог бы, наверное, видеть сквозь них пачку «Примы», брошенную кем-то в двух шагах от порога…
Денис содрогнулся и попятился. «Если к тебе на квартиру придет… да кто угодно, и станет тебя куда-то звать – не ходи…»
– Господин доктор! – повторила девочка с отчаянием. – Пойдемте же, ему все хуже…
Ее прозрачные глаза наполнились слезами.
Рванувшись изо всех сил, он высвободил рукав и, отпрянув, успел захлопнуть дверь.
У дверей бабы-Ганиной комнаты лежал голубой отсвет экрана. Дениса трясло так, что по вислому трикотажу спортивных штанов ходили будто бы волны. Он прислушался; снаружи было тихо. Тогда Денис на цыпочках поспешил в свою комнату, отодвинул край занавески и выглянул в окно.
Пачка «Примы» по-прежнему белела на дорожке у порога, но визитерши и след простыл.
– Да, – сказал главврач. – Это не глюки… Это… так. Такое. Ко всем нашим она приходит время от времени. Редко. У нас, видишь, народ в основном жизнью трепанный, да по двадцать лет на одном месте работает… Не особенно-то пугается. А вот в прошлом году один парень приехал по разнарядке. Так через месяц уже собрал шмотки и тю-тю… Ты пойми: вреда от нее нет. Она только приходит. Пошлешь ее по матушке разика три, она тебя оставит в покое. На год примерно. Потом опять придет, ты ее опять пошлешь… и она отсохнет года на два…
– Не понимаю, – сказал Денис, разглядывая мерный стаканчик с остатками разведенного спирта. – Не понимаю… Я думал… Стал ее расспрашивать, что там с батей…
Главврач жестко сжал губы. Уселся перед Денисом, уперся кулаками в колени:
– Помер ее батя в тыщу семьсот каком-то году. Вот в чем главная неприятность. Допей, – и он кивнул на стаканчик в Денисовых руках.
– Фигня какая-то – медленно сказал Денис.
– Фигня, – согласился главврач. – Уже имя его нашли в церковных списках, скорняк он был… Могила не сохранилась. Помер, а она с тех пор все ходит и ходит… То нет ее, а то снова. И знает ведь откуда-то, кто «господин доктор», а кто так, погулять вышел… Откуда знает? Мы тут с батюшкой советовались, что оно такое и зачем. Дежурил батюшка у меня на квартире… Так когда он дежурит – Марта не приходит.
– Марта?
– Звать ее так. Марта. Как пошла однажды, триста лет назад, к батюшке своему врача звать – так и ходит с тех пор.
– Не бывает, – сказал Денис.
– Кто бы спорил, – вздохнул главврач. – Разумеется, не бывает.
Звонок повторился. Денис лежал, натянув одеяло до подбородка, слушал, как баба Ганя шлепает по коридору, и, остановившись перед дверью, спрашивает решительно и властно:
– Кто там?
Полуминутная тишина.
– Вот поймаю! – вполголоса обещает кому-то баба Ганя. – Сволочи, ходят и звонят. Мерзавцы…
Тук-тук-тук, еле слышно простучали в окно. Денис натянул одеяло выше – ему казалось, что там, за окном, за плотно задернутыми шторами, он различает маленький тонкий силуэт.
Клара Ивановна, пациентка из третьей Денисовой палаты, шла на поправку медленно и трудно – антибиотики ей кололи лошадиными дозами, но анализы все еще оставляли желать лучшего. У Светы, глуповатой девушки восемнадцати лет, операционный шов заживал «как на собаке», температура стабилизировалась, Денис знал, что через пару дней ее можно будет выписать. Константин Никанорович из четвертой палаты умер от перитонита прямо во время Денисиного дежурства.
– Все правильно делал, – сказал главврач, просмотрев записи в истории болезни. – Семьдесят два года – не шуточки. Выпей и отдохни.
Денис глотнул разбавленного спирта – и поперхнулся.
Баба Ганя ушла в гости к родственникам. Некоторое время Денис тупо смотрел телевизор; когда раздался звонок в дверь (у бабы Гани были свои ключи, она никогда не звонила), он почти не удивился.
Как там сказал главврач, «Чем жестче ты ее прогоняешь, тем дольше будет передышка перед следующим визитом, а потому не стесняйся в выражениях, матерись…»
Он распахнул дверь, набирая в легкие воздуха; на пороге стояла дородная дама в рыжем велюровом плаще и еще одна, поменьше, в красной куртке.
– А пошла ты… – успел сказать Денис. – Ой… Извините.
– Мы – свидетели, – ничуть не удивляясь, сообщила большая дама.
Кого-то зарезали, безрадостно подумал Денис. Это свидетели. Сейчас и меня в понятые…
– Мы – Свидетели Иеговы, – продолжала тем временем дама. – Хотели бы поговорить с вами о Библии. У вас найдется несколько минут?
– Значит так, Лена, – сказал Денис. – Вы видели, что у Боровой делается на месте ваших уколов? Это как же надо, какими же кривыми ручками надо колоть, чтобы по три дня уплотнения не сходили? Почему грелку не прикладывали, я вас спрашиваю?
Медсестра Лена смотрела на него круглыми голубыми глазами. Она была местная уроженка, выпускница медучилища, и она была на несколько лет старше Дениса – старая дева, катастрофическая дура и редкостная неумеха. Во всяком случае, Денису так казалось.