Чтение онлайн

Человек, так много сделавший для становления и развития новой советской литературы, Александр Александрович Фадеев не нуждается в адвокатской защите. И все же приведу пример порядочности Фадеева. Это строки из дневника Корнея Ивановича Чуковского, написанные 12 ноября 1946 года: «Фадеев ведет себя по отношению ко мне изумительно. Выслушав фрагменты моей будущей книги, он написал 4 письма: два мне, одно Симонову в „Новый мир“, другое Панферову — в „Октябрь“, хваля эту вещь; кроме того, восторженно отозвался о ней в редакции „Литгазеты“ и, говорят, написал еще большое письмо о том, что пора прекратить травлю против меня».

И еще был писатель, в судьбе которого приняли участие и Маршак, и Фадеев. Речь идет о Михаиле Булгакове. Булгаков и Маршак были знакомы еще с начала 1930-х годов. Тому немало свидетельств в дневниках Булгакова. Самуил Яковлевич не входил в круг близких друзей Михаила Афанасьевича, но они уважали и ценили друг друга. Фадеев же появился в доме Булгакова лишь в 1940 году, когда Михаил Афанасьевич был тяжело болен. 5 марта 1940 года Булгаков записал в дневнике: «Приход Фадеева. Разговор (подобрался сколько мог)». Булгаков, указав на Елену Сергеевну (жена Булгакова. — М. Г.), сказал ему: «Я умираю, она все знает, что я хочу». Фадеев, стараясь держаться спокойно и сдержанно, ответил: «„Вы жили мужественно, вы умираете мужественно“. После чего выбежал на лестницу, уже не сдерживая слез».

Еще в годы войны Елена Сергеевна Булгакова приступила к исполнению своего обещания, данного умирающему мужу. Подтверждение тому — письмо Фаины Раневской к Михоэлсу (1944 год): «Дорогой, любимый Соломон Михайлович! Тяжело бывает, когда приходится беспокоить такого занятого человека, как Вы, но Ваше великодушие и человечность побуждают в подобных случаях обращаться именно к Вам. Текст обращения, данный Я. Л. Леонтьевым, отдала Вашему секретарю, но я не уверена, что это именно тот текст, который нужен, чтобы пронять бездушного и малокультурного адресата! Хочется, чтобы такая достойная женщина, как Елена Сергеевна, не испытала лишнего унижения в виде отказа в получении того, что имеют вдовы писателей меньшего масштаба, чем Булгаков. Может быть. Вы найдете нужным перередактировать текст обращения. Нужна подпись Ваша, Маршака, Толстого, Москвина, Качалова…»

В 1946 году Елена Сергеевна обратилась к Сталину с просьбой помочь спасти творчество Булгакова от незаслуженного забвения: «Дорогой Иосиф Виссарионович, я прошу Вашего слова в защиту писателя Булгакова. Я прошу именно Вашего слова — ничто другое в данном случае помочь не может.

Сейчас, благодаря Вам, Советская Россия вспомнила многие несправедливо забытые имена, которыми она может гордиться. Имя Булгакова, так беззаветно отдавшего свое сердце, ум и талант бесконечно любимой им Родине, остается непризнанным и погребенным в молчании. Я прошу Вас, спасите вторично Булгакова, на этот раз от незаслуженного забвения».

На сей раз, в отличие от довоенного периода, когда вождь удостоил Булгакова беседой по телефону, вдове писателя он не удосужился не только позвонить — он даже не ответил на ее письмо. Шли тяжелые послевоенные годы. И только во времена хрущевской «оттепели» была создана комиссия по литературному наследию Булгакова. Вошли в нее Фадеев и Маршак. Неоднократные обращения в эту комиссию Елены Булгаковой ни к чему не привели. Потеряв надежду, она обратилась к Маршаку лично: «Дорогой Самуил Яковлевич, простите, что на машинке, но так будет легче и для Вас, и для меня, — привычка, я и детям и маме пишу всегда на машинке.

Я нарочно пишу Вам, а не звоню по телефону, потому что, когда я слышу Ваш больной голос, я не могу ничего толком сказать Вам, мне делается стыдно, что и я затрудняю Вас своими делами. Но сказать мне необходимо, так как Вы — единственный человек, с которым я могу говорить об этом. К Александру Александровичу (к Фадееву. — М. Г.), к моему великому сожалению, я не могу позвонить.

Что же касается Леонова, Федина, которых я знаю мало, или Суркова, Поликарпова, которых я совсем не знаю, то к ним я не могу звонить. Да и кроме того, если Федин мог сказать Вам, что „это трудное дело, ведь вот Горьким [имеется в виду наследники. — М. Г.] не продлили [авторские права. — М. Г.]“ — о чем тогда говорить?..

И Вы хотите, чтобы я сейчас звонила к людям, равнодушным людям, мало мне знакомым, и просила их о милости. Нет, родной мой, тогда не нужно ничего!..

Сейчас булгаковскую судьбу решают трусливые редакторы их издательства „Искусство“. А почему не читатель? Если бы объявить подписку Булгакова и напечатать столько экземпляров, на сколько будет сделана подписка? А почему издательство „Советский писатель“ не хочет издавать Булгакова?

Пишу Вам ночью, потому что мысли меня одолели и мне не спится. Только Вы мне не звоните по телефону, а лучше напишите. Я не могу говорить обо всем этом без слез, а потом проклинаю себя ночами за это.

И последнее — если все мои предположения, все мои надежды на Вас обоих ошибочны, то, прошу Вас, верните мне все эти бумаги, я проделаю последнюю попытку добиться справедливости, написав письмо Правительству. Я не могу медлить, все сроки прошли!

Обнимаю Вас.

Ваша Елена Булгакова.

В ночь на 6 января 1955 года».

Итак, в очень трудные минуты у вдовы Булгакова сохранилась надежда лишь на два имени — Фадеев и Маршак.

В письме Корнею Ивановичу Чуковскому от 10 мая 1960 года Маршак писал: «Фадеев накануне самоубийства пришел ко мне и застал у меня Тамару Григорьевну. Он был немного более сдержан, чем всегда, но по его виду я никак не мог предположить, что передо мной человек, который на другой день лишит себя жизни.

Он подробно расспрашивал меня о моем здоровье, о том, куда я намерен поехать лечиться.

А я заговорил с ним о Твардовском, с которым он незадолго перед этим серьезно поссорился. Мне очень хотелось их помирить.

Не желая мешать нашему разговору, Тамара Григорьевна поспешила проститься с нами, и я вышел проводить ее. В коридоре она сказала мне вполголоса, но твердо и уверенно:

— Не говорите с ним ни о себе, ни о Твардовском. Вы посмотрите на него!

Она заметила то, что как-то ускользнуло от меня, знавшего Фадеева гораздо больше и ближе».

Самуил Яковлевич рассказал об этой встрече с Фадеевым своему сыну и другу Иммануэлю Самойловичу. И добавил: «Как жаль, что я не напомнил Александру Александровичу слова Иова: „Что бы ни предпринимал человек, он делает это для жизни своей“».

Вскоре после самоубийства Фадеева Маршак посвятил памяти своего многолетнего, искреннего и истинного друга такие стихи: