Чтение онлайн

– Каких снов?

Тех, что не дают мне спать. Он желал мне не видеть тех снов, о которых я вчера рассказывал, когда был пьян. Ему тоже часто снятся кошмары, и он понимает, как это тяжело – вставать по утрам не выспавшись.

– Особенно если вечером пили.

Как всегда. Подведем итоги.

Когда я вчера перепил, вместо того чтобы внимательно слушать, что говорят вокруг, я начал рассказывать что-то о своих снах, сочинять немыслимые истории о Марке Шейдере, которым, вообще-то, интересуюсь сам, и нашел где-то желтый порошок, которым стал угощать всех присутствующих. Мягко выражаясь, я не совсем точно делал то, что должен был. Не стоит забывать, что я все еще на службе. Каждая минута, проведенная мною здесь, – это минута моего рабочего времени.

Над входом в концентрационный лагерь в Аушвице было написано: «Arbeit macht frei». В переводе с немецкого это значит: «Труд освобождает».

Я сажусь в машину и еду домой.

Все в порядке. Причин нервничать у меня нет никаких. Похоже, у меня просто что-то с головой. Обычное дело.

Я пытаюсь объезжать ямы, которые, вкупе с кучами мусора и ломаными кусками асфальта, называются дорогой. Я проезжаю мимо обветшалых зданий, некоторые из которых частично завалились, потому что прямо под ними оседают гезенки и заброшенные штреки. Я объезжаю кладбище, на котором уже вырыли траншею на зиму. Я проезжаю мимо вечно пьяных пенсионеров, удолбленных чем-то шахтеров и трассовичек.

Над входом в ад, если табличка не обветшала, наверное, и сегодня должна быть надпись: «Lasciate ogni speranza voi ch’entrate». В переводе с итальянского это значит: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Все в порядке.

Ближе к обеду мне позвонила Ханна, чтобы поблагодарить за гостеприимство, чем здорово меня удивила. Я был уверен, что это мифический персонаж, придуманный парнями из Мукачево, чтобы оправдать свое неожиданное появление. Мифическим в ней было все – имя, не русское и в то же время не украинское, место жительства, одновременно в западном Донбассе и где-то «рядом с морем», и манера предоставлять кров незнакомым мужикам из Мукачево. Мифическим в ней было все, кроме того, что она реально существовала.

У меня был выходной, и я был тягуче трезв. Я не закинулся с утра, как обычно, нацваем, не выкурил драпа, я даже не выпил. Я был уморительно, душераздирающе трезв. Настолько трезв, что все в окружающем мире начинало казаться неправдоподобным. Как будто весь мир придумали наркоманы и напичкали его бредом по своему усмотрению.

Мне казалось бредом, что на рекламе сигарет написано «Курение вредит вашему здоровью».

Мне казалось бредом, что территория соседнего поселка, где не работает даже водопровод, покрывается тремя операторами сотовой связи.

Чтобы понять, сколько бреда в мире вокруг меня, мне надо было окончательно протрезветь.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я Ханну, – почему проституция, которая есть всегда и везде, и все об этом знают, в большинстве стран незаконна?

Без малейшей запинки она отвечает:

– Потому что на взятках можно заработать больше, чем на налогах.

Это правильный ответ.

Ханна выглядела в точности так, как она должна была выглядеть по моему мнению. Она напоминала древнехазарскую аристократку, которая подсела на смесь апельсинового сока, бензоата натрия и прозака, вводимую через вену.

– Привет, – говорит она и улыбается своим маленьким ртом и огромными едва раскосыми глазами.

– Привет, – говорю я и без всякой связи предлагаю: – Поехали на ДД, найдем самогон.

Вообще-то самогон я могу выгнать и сам. Классический рецепт предельно прост: килограмм дрожжей на килограмм сахара. Все остальное – добавки, которые подбираются по своему вкусу. Проблема в том, что, перед тем как нагреть смесь и дать пару выйти из плотно закупоренной емкости через змеевик, положенный на лед, надо дать ей, смеси, постоять в теплом месте примерно с недельку. У меня нет желания ждать еще неделю, чтобы выпить с Ханной, и мне невероятно, до боли в суставах, надо избавить себя от этой изматывающей трезвости.

Ханна не двигается, она продолжает стоять в той же позе, слегка изогнувшись в талии, только в улыбке ее глаз появилась чуть заметная издевка. Как будто она радовалась моему умению жонглировать чашками, пока я не оступился и не уронил их все одну за одной, и они разбились с оглушительным грохотом прямо у меня под ногами. Но она добра ко мне. Мне хочется в это верить, и я жду, что она скажет, – ведь что бы она ни сказала, это поможет мне быстрее избавиться от моего нового видения мира. Мира как бреда. Мира как тотальной и удивительно глупой ошибки.

– Давай лучше сварим ширь, – говорит она мне.

Я боюсь шприцев, я ненавижу иголки, вводимые под кожу, мне больно смотреть, даже когда кто-то колет себе инсулин, а не то что ширяется, но, посмотрев в ее насмешливые глаза, соглашаюсь: «Черт с ним, давай! Да, поехали!»

Мы запрыгиваем в неотапливаемый троллейбус, разрисованный рекламой безумно дорогого алкоголя, и Ханна рассказывает мне, что те двое, что остановились у меня на одну ночь, на самом деле приехали совсем не для того, чтобы работать в шахте. Они не собираются идти разнорабочими в ГОК. Они ничего не станут добывать из-под земли.

Потому что они курьеры.

Они забрали у нее четыре мешка маковой соломы. Ханна говорит мне, что это очень профессиональные курьеры. Они знают как, когда и где нужно везти солому, чтобы в дороге не возникло никаких осложнений.

В общем-то, они мне даже не соврали.

Они действительно приехали на заработки.

Это старый канал. Все наркотики из Средней Азии, даже те, которые едут дальше, на Санкт-Петербург, проходят через Днепропетровскую область. Везти маковую солому на Западную Украину через Одессу слишком рискованно.

И еще – эти двое привезли деньги. Наличные. Вряд ли можно сказать, что Ханна разбогатела, но какое-то время она может себе позволить просто валяться на диване и время от времени варить ширь, когда устанет мастурбировать.

Она так и сказала: «Когда устану мастурбировать».

Я уже начинаю привыкать к обилию бреда вокруг меня, и, хотя каждый человек, каждая вещь, даже этот троллейбус, рекламирующий безумно дорогой алкоголь в городе, где каждый второй умеет гнать самогон, по-прежнему кажется мне порождением галлюцинаторного синдрома, все, что происходит вокруг, уже перестает меня удивлять, но я должен спросить: