Чтение онлайн

Смеющаяся, дымящаяся парочка собиралась не иначе как померяться силами с другой парой жеребят, чей черед уже наступил; и я знал, почему, потому что меня поразил вид не только черного, но и его товарища, вооруженного веслами с лассо. Они кричали и бегали, когда я выскочил под крыло дома, не обращая внимания на угрозы двух негостеприимных собак, лежавших под сиденьями в коридоре.

Несколько потрепанных камышовых сбруй и седел, закрепленных на перилах, убедили меня в том, что все планы, которые Эмигдио, впечатленный моей критикой, строил в Боготе, разбились о то, что он называл лачугами своего отца. С другой стороны, разведение мелкого скота значительно улучшилось, о чем свидетельствовали козы разных цветов, благоухавшие во дворе; то же самое я увидел и в домашней птице: множество павлинов встретили мое появление тревожными криками, а среди креольских или болотных уток, плававших в соседней канаве, некоторые так называемые чилийцы отличались осмотрительным поведением.

Эмигдио был отличным мальчиком. За год до моего возвращения в Кауку отец отправил его в Боготу, чтобы он, как говорил добрый господин, стал купцом и хорошим торговцем. Карлос, который жил тогда со мной и всегда был в курсе даже того, чего ему знать не полагалось, наткнулся на Эмигдио, не знаю где, и посадил его передо мной однажды воскресным утром, опередив его, когда он вошел в нашу комнату, чтобы сказать: "Парень, я убью тебя от удовольствия: я принес тебе самую прекрасную вещь.

Я бросился обнимать Эмигдио, который, стоя в дверях, имел самую странную фигуру, какую только можно себе представить. Глупо пытаться описать его.

Мой земляк пришел с шапкой с волосами цвета кофе с молоком, которую его отец, дон Игнасио, носил в святые недели своей юности. То ли она была слишком тесной, то ли он считал, что так носить хорошо, но она образовывала угол в девяносто градусов с длинной и длинной шеей нашего друга. Этот тощий каркас; эти редеющие, редеющие бакенбарды, соответствующие самым унылым волосам в их запущенности, которые когда-либо приходилось видеть; этот желтоватый цвет лица, шелушащийся на солнечной обочине; воротник рубашки, безнадежно заправленный под лацканы белого жилета, кончики которого были ненавистны; Руки, засунутые в рукава синего пальто; камбре с широкими петлицами из кордована и сапоги из полированной оленьей шкуры – всего этого было более чем достаточно, чтобы вызвать восторг Чарльза.

В одной руке Эмигдио нес пару ушастых шпор, в другой – объемную посылку для меня. Я поспешил выложить ему все, не забыв при этом строго взглянуть на Карлоса, который, лежа на одной из кроватей в нашей спальне, кусал подушку и плакал навзрыд, чем едва не вызвал у меня самое нежелательное смущение.

Я предложил Эмигдио занять место в маленькой гостиной; выбрав пружинный диван, бедняга, чувствуя, что тонет, изо всех сил старался найти в воздухе что-нибудь, за что можно было бы ухватиться; но, потеряв всякую надежду, он, как мог, подтянулся и, встав на ноги, сказал:

–Что за черт! Этот Карлос даже не может прийти в себя, а теперь! Неудивительно, что он смеялся на улице над тем, что собирается со мной сделать. И ты тоже? Ну, если эти люди здесь такие же дьяволы. Что ты думаешь о том, что они сделали со мной сегодня?

Карлос вышел из комнаты, воспользовавшись этим счастливым случаем, и мы оба могли смеяться от души.

–Какой Эмигдио!
– сказал он нашему гостю, – садись на этот стул, который не имеет ловушки. Вам необходимо держать поводок.

–Да, – ответил Эмигдио, садясь с подозрением, словно опасаясь очередной неудачи.

–Что они с тобой сделали?
– он больше смеялся, чем спрашивал Карлоса.

–Вы видели? Я уже собирался не говорить им.

–Но почему? – настаивал непримиримый Карлос, обнимая его за плечи, – скажи нам.

Эмигдио, наконец, разозлился, и мы с трудом его успокоили. Несколько бокалов вина и несколько сигар ратифицировали наше перемирие. Что касается вина, то наш соотечественник заметил, что оранжевое вино, сделанное в Буге, лучше, а зеленое анисовое из Папоррины продается. Сигары из Амбалемы показались ему хуже тех, что он носил в карманах, набитых сушеными банановыми листьями и благоухающих измельченным инжиром и апельсиновыми листьями.

Через два дня наш Телемах был уже прилично одет и ухожен мастером Иларием; и хотя модная одежда доставляла ему неудобства, а новые сапоги делали его похожим на подсвечник, он, побуждаемый тщеславием и Карлом, должен был подчиниться тому, что он называл мученичеством.

Поселившись в доме, где мы жили, он развлекал нас в послеобеденные часы, рассказывая хозяйкам о приключениях своего путешествия и высказывая свое мнение обо всем, что привлекало ваше внимание в городе. На улице дело обстояло иначе, так как мы вынуждены были оставить его на произвол судьбы, то есть на веселую наглость шорников и лоточников, которые, едва завидев его, бежали осаждать его, предлагая стулья Chocontana, arretrancas, zamarros, скобы и тысячи безделушек.

К счастью, Эмигдио уже успел сделать все покупки, когда узнал, что дочь хозяйки дома, покладистая, беззаботная, смешливая девушка, умирает по нему.

Чарльз, не останавливаясь перед барами, сумел убедить его, что Микаэлина до сих пор пренебрегала ухаживаниями всех обедающих; но дьявол, который не спит, заставил Эмигдио удивить своего ребенка и свою возлюбленную однажды вечером в столовой, когда они думали, что несчастный спит, так как было десять часов – час, когда он обычно ложился в третий сон; привычка, которую он оправдывал тем, что всегда вставал рано, даже если дрожал от холода.

Когда Эмигдио увидел то, что увидел, и услышал то, что услышал, что, если бы только он ничего не видел и не слышал для своего и нашего спокойствия, он думал только о том, чтобы ускорить свой марш.

Поскольку у него не было ко мне претензий, он доверился мне в ночь перед поездкой, рассказав, помимо многих других неприятностей:

В Боготе нет дам: все они… семипалые кокетки. А когда эта уже сделала, чего ждать? Я даже боюсь, что не попрощаюсь с ней. Здесь нет ничего лучше наших девушек; здесь есть только опасность. Ты видишь Карлоса: он – труп, он ложится спать в одиннадцать часов вечера, и он полон себя, как никогда. Оставь его в покое; я сообщу дону Чомо, чтобы он присыпал его пеплом. Я восхищен тем, что ты думаешь только о своей учебе.

Так Эмигдио ушел, а вместе с ним и забавы Карлоса и Микаэлины.

Таков, вкратце, был почтенный и дружелюбный друг, которого я собирался навестить.

Ожидая увидеть его изнутри дома, я уступил дорогу сзади и услышал, как он кричит мне вслед, перепрыгивая через забор во двор:

–Ну наконец-то, дурак! Я думал, что ты оставил меня ждать. Садись, я иду. И он стал мыть руки, которые были в крови, в канаве во дворе.

–Что ты делал?
– спросил я его после наших приветствий.