Чтение онлайн

Только он произнес это, дверь распахнулась, и в комнату ворвались Уильям Дуглас, леди Лохливен, слуги с факелами и вооруженные воины.

– Ну, теперь вы мне верите, матушка? – воскликнул Уильям Дуглас и указал на брата, прикрывающего своим телом Марию Стюарт. – Смотрите!

Старая леди от возмущения не могла произнести ни слова. Наконец, обретя дар речи, она вскричала:

– Отвечайте, Джордж Дуглас, и немедля смойте обвинение, что пятном лежит на вашей чести. Скажите всего-навсего: «Дуглас всегда верен своему долгу», – этого мне будет достаточно.

– Да, матушка, Дуглас… – подхватил Уильям. – Но этот-то не Дуглас.

– Господи, ниспошли мне на старости сил, – воскликнула леди Лохливен, – чтобы перенести горе, что причинил мне один сын, и оскорбление, какое нанес другой! О женщина, рожденная под роковой звездой, – обратилась она к Марии Стюарт, – когда же ты перестанешь быть в руках дьявола орудием пагубы и смерти всякого, кто приблизится к тебе? О древний замок Лохливен, будь проклят тот час, когда эта колдунья переступила твой порог!

– Не смейте так говорить, матушка! – крикнул ей Джордж. – Напротив, да будет благословен тот миг, доказавший, что если есть Дугласы, не помнящие своего долга перед государем, то существуют и другие, которые никогда его не забывали!

– Ах, Дуглас, Дуглас, – пробормотала Мария. – Разве не я сказала вам эти слова?

– А вы помните, что я вам ответил на это, ваше величество? – спросил Джордж. – Что умереть за ваше величество – почетный долг каждого подданного, преданного вам.

– Так умри же! – вскричал Уильям Дуглас и с поднятой шпагой бросился на брата, но тот, стремительно отскочив назад, тоже обнажил шпагу и приготовился защищаться. Но в этот миг между братьями встала Мария Стюарт.

– Лорд Дуглас, ни шагу дальше! – приказала она, – Джордж, вложите шпагу в ножны, а если вы намерены воспользоваться ею этим вечером, то разрешаю вам применить ее только для того, чтобы выйти отсюда, и против всех, кроме вашего брата. Помните, мне еще нужна ваша жизнь, берегите ее.

– Моя жизнь, рука и честь принадлежат вам, ваше величество, и раз вы мне приказали, я сохраню ее для вас.

С этими словами он ринулся к двери с такой яростью и решительностью, что никто не осмелился задержать его.

– Назад! – кричал он слугам, загораживающим выход. – Прочь с дороги молодого Дугласа, или горе вам!

– Задержите его! – закричал Уильям. – Взять его живым или мертвым! Застрелите его! Убейте, как пса!

Несколько солдат, не смея ослушаться Уильяма, неспешно побежали вдогонку за Джорджем. Раздались несколько выстрелов, потом чей-то голос прокричал, что Джордж прыгнул в озеро.

– Сбежал! – воскликнул Уильям.

Мария Стюарт с облегчением вздохнула, а старая леди Лохливен воздела руки к небу.

– Что ж, – пробормотал Уильям, – благодарите небо за то, что вашему сыну удалось бежать. Бегство его покроет позором наш дом, потому что теперь все станут считать нас сообщниками предателя.

– Сжальтесь надо мною, Уильям, – ломая руки, простонала леди Лохливен, – сжальтесь над своей старухой-матерью! Или вы не видите, что я умираю?

И она начала оседать, но управитель и один из слуг подхватили ее.

– Мне кажется, милорд, – заявила Мэри Сейтон, – что сейчас ваша матушка нуждается в заботах не меньше, чем ее величество в отдыхе. Не полагаете ли вы, что вам пора удалиться отсюда?

– Ну да, чтобы дать вам возможность сплести новую паутину и поймать в нее какую-нибудь новую муху? – язвительно усмехнулся Уильям Дуглас. – Ладно, продолжайте, но только теперь вы убедитесь, что провести Уильяма Дугласа не так-то просто. Делайте свое дело, а я буду делать свое.

Он повернулся к слугам и приказал:

– Пошли отсюда, и вы, матушка, тоже идемте.

Комната опустела, причем Уильям Дуглас вышел последним, поддерживая леди Лохливен, и королева услышала, как со скрежетом запираются на ключ двери ее покоев.

Как только Мария осталась одна, уверенная, что никто ее не видит и не слышит, силы оставили ее, и, рухнув в кресло, она разразилась рыданиями.

Королеве понадобилось все ее мужество, чтобы сдерживаться, и это мужество ей придавало присутствие врагов, но едва они ушли, ее положение предстало перед нею во всей своей безысходности. Она лишена трона, заключена в этом замке-тюрьме, и единственный ее друг, единственная и последняя ниточка, связывающая ее прошлые надежды с надеждами на будущее, – мальчик, которого она даже толком не видела. Что осталось Марии Стюарт от двух ее корон, от власти в двух королевствах? Имя, и только. Имя, которое, будь она на свободе, привело бы в движение всю Шотландию, но теперь оно понемногу изгладится из сердец ее сторонников, и забвение, возможно, уже при ее жизни, укроет его, словно гробовым саваном. Подобная мысль была невыносима для столь возвышенной души, какая была у Марии Стюарт, и для всего ее существа, подобного цветку, которому, чтобы жить, необходимы, прежде всего, воздух, свет и солнце.

К счастью, с нею была самая любимая из четырех Марий, самая верная, всегда старающаяся поддержать ее и утешить, но на сей раз это было нелегко: королева позволяла Мэри говорить все, что угодно, отвечая на ее слова лишь всхлипываниями и слезами. И вдруг, случайно взглянув в окно, к которому она пододвинула кресло королевы, Мэри воскликнула:

– Свет, ваше величество, свет!

Она схватила Марию за руку, подтащила к окну и указала на огонек, символ надежды, горящий среди ночи на вершине холма Кинросс. Ошибиться было невозможно, потому что на небе не было ни единой звезды.

– Благодарю тебя, Господи! – упав на колени и благодарно воздев руки к небу, промолвила королева. – Дуглас спасся, и мои друзья бодрствуют.

После жаркой молитвы, несколько вернувшей ей силы, королева прошла в спальню и, раздираемая противоречивыми чувствами, уснула беспокойным сном, а неутомимая Мэри Сейтон оберегала его до утра.

Уильям Дуглас объявил королеве: с этого дня она становится настоящей узницей и спускаться в сад ей дозволяется только под присмотром двух стражей; это развлечение при таких стеснениях стало для нее совершенно невыносимым, превратилось в пытку, и она предпочла отказаться от него. Закрывшись в своих покоях, Мария находила даже какое-то горькое и горделивое удовлетворение в чрезмерности своих невзгод.