Чтение онлайн

Мария утверждала, что все ее физические упражнения сводятся к перемещению по территории размером в четверть акра рядом со свинарником — ее тюремщики назвали это садом, — там она могла гулять, или ее выносили на стуле, однако ее везде сопровождали аркебузиры с заряженным оружием, готовые открыть стрельбу. Мы можем предположить, что часть их инструкций гласила: в случае попытки освободить Марию им надлежало застрелить ее. Паулет заверил Уолсингема, что скорее сам лично выполнит эту инструкцию, нежели позволит комулибо освободить ее, как это обещали сделать Шрусбери и Сэдлер до него.

Паулет, однако, был готов позволить «спокойные» верховые прогулки в пределах двух миль, и позволял Марии наблюдать за тем, как ее свора загоняет оленя, хотя ее священнику не дозволялось присутствовать на охоте. Потрясенная внешне беспорядочными переменами условий ее содержания, Мария отметила: «Ну что же, каждый день меня ждет что-то новое».

Паулет тем не менее согласился, что замок Татбери был непригоден для проживания, и после того, как было отвергнуто несколько вариантов — отнюдь не все аристократы желали превращать свои дома в тюрьму для Марии, — был выбран Чартли-Холл. Он принадлежал графу Эссексу [119] , возражавшему на том основании, что все его деревья вырубят для того, чтобы обеспечить свиту Марии топливом. Однако его заверили, что его древесина не пострадает. В качестве альтернативы Эссекс предложил находившийся по соседству дом некоего Роберта Гиффорда, рекузанта [120] , жившего в Чиллингтоне, но эту идею отвергли, так что Эссексу пришлось согласиться и оставить в распоряжении заключенной свою мебель и занавеси. Паулет одобрил Чартли-Холл, так как здание было окружено рвом с водой. Ров не просто представлял собой линию обороны, но означал также, что прачкам Марии не придется выходить из дома, чтобы набрать воды, — в Татбери эти девушки создавали постоянную головную боль для Паулета, так как он подозревал, что во время своих вылазок с бельем они выступают в роли курьеров. Чартли находился всего в двенадцати милях к западу от Татбери — сразу за Аттоксетером, — так что перемещение Марии можно было осуществить всего за один день. Окна комнаты Марии выходили прямо в парк, но никакой опасности того, что она попробует через них сбежать, не существовало: она теперь была «слишком больна, чтобы бежать на своих ногах». Ее ноги сильно отекали и болели, что было симптомом задержки воды в организме из-за плохой циркуляции. Похожим заболеванием страдала ее мать. Вдобавок состояние сердца Марии ухудшалось. Паулет старался убедить Марию остаться в Татбери до начала следующего года, однако она настояла на том, чтобы переехать при первой же возможности. 24 декабря она была размещена в новой тюрьме.

Несмотря на многочисленные переезды и лишения, Мария все еще сохраняла значительный гардероб, насчитывавший двадцать семь платьев, двенадцать из которых были черными, из различных тканей, в основном из бархата и шелка. Юбки, накидки и нижние юбки из красной материи она теперь носила под ставшим привычным черным одеянием. А на голову надевала вдовий капор из белых кружев. У нее было одиннадцать гобеленов, четыре ковра и, самое удивительное, три помоста рядом с ее кроватями, а также два бархатных покрывала. Распятие, без которого она не показывалась на людях, было сделано из чистого золота. Мария потеряла свободу, но не была узницей в лохмотьях, ютившейся в подземелье замка.

Во Франции происходили опасные перемены. 15 октября к Томасу Моргану, все еще находившемуся в Бастилии, хотя и на довольно сносных условиях, прибыл посетитель по имени Гилберт Гиффорд. Морган говорил: Гиффорд был «джентльменом-католиком, хорошо мне известным, потому что он учился по сю сторону моря много лет назад». Его дядя, Роберт Гиффорд, был тем самым рекузантом, который обитал поблизости от Чартли, а семья состояла в родстве с Трокмортонами. Гилберт готовился к рукоположению в Риме, однако его изгнали из семинарии; позднее он возобновил свои контакты в Дуэ. В Париже он представился послу Мовиссьеру и сменившему его Гийому дел’Обеспену, барону де Шатонефу. Теперь он предлагал себя Томасу Моргану в качестве возможного курьера для доставки писем Марии. Гиффорд также контактировал с Томасом Пэджетом, членом свиты архиепископа Битона — посла Марии во Франции. Пэджет был близким другом Моргана и верным агентом Фрэнсиса Уолсингема. Шпионская сеть Марии во Франции была полна двойных агентов.

Гилберт Гиффорд был арестован сразу по прибытии в Рай [121] ; ему предоставили выбор: подвергнуться пытке или стать двойным агентом и работать на Уолсингема. Он сразу согласился, и его, демонстрируя поразительное пренебрежение требованиями безопасности, поселили в Лондоне с Томасом Филипсом, шифровальщиком и главным помощником Уолсингема. Морган по-прежнему был полностью убежден в честности Гиффорда и написал ему теплое рекомендательное письмо, которое надлежало показать Марии. Гиффорд также вез с собой корреспонденцию из парижского посольства за последние несколько месяцев, поэтому Филипс нанес Паулету визит, чтобы организовать его приезд и бесперебойную доставку писем к Марии и от нее.

Филипс обеспечил Гиффорда секретным шифром, которым должна была пользоваться только Мария, — на самом деле большая часть полученных ею в Чартли писем вышла из-под пера Филипса. Уолсингем позаботился о том, чтобы информировать Елизавету, так что в апреле она сказала французскому послу: «Я знаю все, что происходит в моем королевстве… Я знаю, какими уловками пользуются узники».

16 января 1586 года Мария встретилась с Гиффордом и, преисполненная радости, впервые за целый год прочла адресованные ей письма. Помимо официальной переписки между королевой и ее посольствами, Морган писал ей длинные, полные сплетен письма о том, что происходит в королевских семьях Европы, открывая ей окно в мир, в котором она раньше жила и от которого теперь была отрезана. Гиффорд также объяснил Марии и ее секретарям ту систему, которая теперь должна была обеспечить сообщение с внешним миром. Марии надлежало диктовать письма Но или Гилберту Кёрлу, своему конюшему, порой выполнявшему секретарские обязанности, а они затем должны были представить ей чистовую копию письма, или «минуту». Получив одобрение Марии, секретари затем должны были зашифровать письмо, используя шифр, предоставленный Филипсом. Затем письма надлежало положить в кожаную сумку, ее в свою очередь помещали в пустую пивную бочку, которую отправляли в Бёртон, чтобы заново наполнить. В Бёртоне сумку передавали Гиффорду, который либо вручал ее содержимое Филипсу в Чартли, либо скакал в Лондон. Там письма расшифровывали и показывали Уолсингему, прежде чем передать во французское посольство, переправлявшее их дальше Моргану. Если письма предназначались для Марии, процесс повторялся в обратном порядке. Возчика всегда характеризовали как «честного малого», но, поскольку его жена передавала сумку в его отсутствие и не подозревала о получаемом им вознаграждении, в его честности стоит усомниться. Гиффорд сказал о нем: «Никогда не встречал такого удачливого мошенника». Система была очень проста, и Мария поверила, что все получаемые ею через этот канал письма надежны. Гиффорд настолько уверился в благоволении Марии, что даже попросил ее обеспечить его пенсией за труды.

Мария была обманута этой уловкой и немедленно написала Моргану: «Сердечно благодарю вас за этого курьера (Гиффорда); я считаю, что он стремится зарекомендовать себя честным поведением». Филипс был, вероятно, счастлив прочесть это письмо. Мария описывала его следующим образом: «Этот Филипс невысокого роста, стройный, с волосами темно-рыжего цвета на голове и ярко-рыжей бородой, лицо его изъедено оспинами, он близорук, на вид ему лет тридцать, и он, говорят, человек секретаря Уолсингема». Он не только успешно организовал систему коммуникации при помощи пивоваров и возчика, которым платили как он сам, так и Мария, но также собирал информацию для своего господина Уолсингема. Тому, в свою очередь, нужно было лишь подождать, пока Мария не окажется замешанной в заговоре, который можно будет с разумными основаниями счесть изменническим в рамках акта об ассоциации. Нет свидетельств того, что Уолсингем прямо поощрял возникновение такого заговора — ему не было в том нужды, — но если бы заговор появился, он узнал бы о нем, пожалуй, раньше самой Марии. Силки были расставлены, колокольчики вот-вот могли зазвенеть, все, что оставалось сделать Уолсингему, это дождаться появления жертвы.

В феврале Марии подарили новую кровать. Паулет счет «немилосердным отказывать», и в конце месяца к Марии прибыл месье Арно из французского посольства в Лондоне. При их разговоре присутствовал вечно бдительный Паулет; он запаниковал, когда Арно оставил в подарок Марии пояс с серебряными кружевами, а также книги с таблицами, скорее всего альманахи, для Но. Мария дала Арно 500 крон, и Паулет, сильно встревоженный последними письмами, полученными от Филипса, боялся «передавать пояс, таблицы или что-то подобное» и без промедления отослал все подарки Уолсингему.

Такая бдительность была необходимой, так как 16 марта Мария предложила Шатонефу пересылать тайные письма в подошвах туфель. Посол отверг эту идею, поскольку он скорее всего знал, что всю корреспонденцию читают, а длинные письма от Моргана и епископа Росского написаны рукой Филипса. Мария использовала не взломанный шифр для переписки с изгнанным испанским послом Мендосой, но тот сообщал, что ни Екатерина, ни Генрих III не желали «быстрого покорения Англии и наказания ее королевы». Филипп Испанский в принципе был согласен на восстановление Марии на престоле, как и папа, но ни один из них не предлагал ничего реального.

Мы уже видели, что в прошлом немало романтически настроенных молодых людей готовы были рискнуть жизнью ради освобождения Марии и возведения ее на английский престол. Но к 1586 году центр внимания сместился. Теперь заговоры касались Марии лишь постольку, поскольку она стабилизировала бы ситуацию с политической точки зрения и вознаградила бы заговорщиков после убийства Елизаветы. Смерть Елизаветы явилась бы мощным ударом по ереси и была бы, как ошибочно считали многие, санкционирована буллой об ее отлучении от престола и одобрена католическими державами континентальной Европы. Мендоса сгорал от ненависти из-за своего позорного изгнания и обещал военную помощь Испании, не имея на то полномочий от Филиппа II. 12 мая он сообщил испанскому королю: «Четыре высокопоставленных человека из Англии, принятых при дворе королевы, уведомили меня о том, что уже три месяца обсуждают свое намерение убить ее». Мария заверила Мендосу в том, что, если Яков останется протестантом, она завещает Испании все свои права на английскую корону. Вокруг Мендосы кружил Джон Баллард, порой известный как Фортескью, священник-фанатик, веривший, что его богоданной миссией является убийство Елизаветы. Бёрли говорил о нем, что тот был «человеком тщеславным и стремившимся к самовосхвалению и вмешивался в дела выше его понимания». Все эти заговорщики постоянно контактировали с Морганом и Пэджетом, а всю их переписку с Марией читал Уолсингем. Об их планах историк-иезуит отец Дж. Г. Поллен сказал: «У штурвала стоял лунатик. Кораблекрушение было неизбежно».