Маримба!
Шрифт:
– Маша, Маша, – покачала я головой, – а что ж вы не сообщили о наркотиках? Покрывали хранение, знали, не сказали – статья, между прочим, соучастие.
Горохова, продолжая повизгивать и постанывать, дергала меня то за волосы, то за рукав куртки и одновременно отмахивалась другой рукой, как будто вокруг нее летали сонмы комаров и мух. При этом она ненароком попадала этой рукой мне то по очкам, то по голове. Я отходила от нее и отходила, но Горохова неотступно следовала за мной.
Полицейские лишь разводили руками.
– Цирк… Женщины, вы уж разберитесь между собой! – Они собрались уходить.
– Да вы что! – попыталась я их остановить. – Подождите, пожалуйста! Она же сумку Надиры забрала, у нее там паспорт…
Горохова, сильно пихнув меня напоследок, подошла к приоткрытому окошку под потолком, находящемуся на уровне тротуара со стороны улицы, ловко залезла на какую-то коробку и швырнула туда сумку.
– Все! И чтобы я тебя в своем подъезде больше не видела! Поняла? – бросила она Надире. – Близко чтобы не подходила! Всее! – Она победоносно отряхнула руки. – А ты, – обернулась она на меня, – сядешь! Я помню эту батарею!
– Третья слева, – кивнула я. – И на ней написано: «Машка – коза».
Горохова, метнув быстрый взгляд на смеющихся сержантов, показала мне неприличный жест средним пальцем. Я лишь вздохнула. Белолицая дворянка, прабабушкины бриллианты два карата, ну от…
– Вы будете ложный вызов оформлять? – спросила я полицейских, когда Горохова вплыла в лифт.
Те переглянулись.
– Да вони столько будет… Не, не будем.
Дня через два в лифте я встретила соседку, с которой всегда мило здоровались, разговаривали о школах, о нагрузке старшеклассников… Соседка сухо кивнула мне и отвернулась.
– Скоро каникулы… – попыталась завести я разговор. – Куда-нибудь дочку отправляете?
Та лишь прищурилась и ничего не ответила.
Так повторилось еще с одной соседкой, с интеллигентной парой этажом выше, с бабушкой этажом ниже…
– Нехорошо… – покачал головой высокий старик, отец чемпионки по боксу, которая купила квартиру в нашем доме, а обитала за городом. Вместо нее жил отец, общавшийся с соседями с высоты чемпионского звания своей дочери. – Приличная с виду женщина…
– Кто? – вздохнула я, чувствуя, что сейчас узнаю о себе что-то удивительное.
– Да вы! Бить пожилую даму, да по такому месту! Ногой! Да так, что той вызывали «Скорую»!
– Дама – это Горохова? – на всякий случай уточнила я.
– Да не знаю я вас тут… Горохова-Морохова… Дама, старшая, которая следит за подъездом… Особистая такая… И денег наворовали, не стыдно?
– А деньги я как воровала?
– Так вам лучше знать, как вы воровали у соседей! Собирает – то на то, то на это…
– Я деньги не собираю…
– «Не собираю»!.. – Отец чемпионки ухмыльнулся. – Знаем! Уж сказали нам, кто деньги собирал на забор… Где он, забор? Работала бы лучше! Чем у соседей воровать!
Я пожала плечами, вышла из лифта, открыла дверь, думая: хорошо, что Катьки сейчас не было, разделась, прошла на кухню, села и расплакалась. Была бы жива мама, позвонила бы ей. Мама бы меня наругала за неосмотрительность, доверчивость, недальновидность, несерьезность, неумение разбираться в людях. И мне стало бы легче. Я поплакала-поплакала, потом сама себя поругала за наивность, идеализм, доверчивость, неумение разбираться в людях… Легче особо не стало. Стало смешно. И горько. Зло – неистребимо. Горохова не сошла с ума на формулах и не потеряла рассудок от горя. Хотя для чьей-нибудь диссертации по психопатологии она бы тоже представляла интерес. Мания величия, мания преследования, экзальтированность, агрессивность, заедающие старые пластинки в голове, нервный тик в виде постоянного пережевывания слов «ну вот… ну вот»…
С Гороховой приходится мириться, как с чавкающей темной московской зимой, как с непобедимыми вирусами-мутантами, наполняющими нашу жизнь в холодное время года, как со всем вечным маразмом нашей государственной системы и национальной психологии «царь-холоп». У каждого есть царь, хоть какой, хоть в виде маленького, никчемного начальника, и есть хотя бы один холоп, пусть невестка, пусть уборщица из ЖЭКа, моющая твой этаж, пусть даже собственный немощный отец. Но мается душа, если некого сладостно подчинять себе и некого взахлеб унижать, от души, со всей дремучей дури. Нет, не у всех, конечно, просит этого душа. У многих. У Гороховой – точно.
– Пожалей ее, – посоветовал мне Данилевский. – Она несчастна.
– И чем же это она несчастна? – удивилась Катька. – Пап! Она ходит и песни поет по подъезду, по двору, пританцовывает, спит до двенадцати, бьет всех…
– Непротивление злу насилием – главный христианский принцип, дочка, – улыбнулся Данилевский. – Тебя мама не учила?
Катька нахмурилась.
– Горохова же людей несправедливо обижает. Слабых, зависимых…
– Они сильнее от этого становятся, – упрямо сказал Данилевский.
– Ну какая же ахинея, Егор! – не выдержала я.
– А ты что предлагаешь? Начинать священную войну с городскими сумасшедшими? Газават? Ты ее хочешь возглавить?
– Я – христианка, Данилевский. Тогда уж крестовый поход. Если честно, я не знаю, что делать.
– Ничего не делай, живи, – прищурился Данилевский. – Забудь. Позови Надиру эту разнесчастную, пусть тебе квартиру уберет, дай ее побольше денег, вещи какие-нибудь отдай, накорми.
– Она мне уколы делает, – негромко проговорила Катька. – Мы ей платим.
– Вот, молодцы. Пусть еще маме твоей уколы сделает. Ей очень полезно будет. Я даже скажу, в какое место.
– Пап, но мы же серьезно с тобой разговариваем! – Катька в сердцах отвернулась от Данилевского, он ее обнял и повернул к себе.
– Разговаривай, дочка, разговаривай, отцу надо все рассказывать.
Я понимала, что бесполезно что-то серьезное говорить Данилевскому, с такой же пользой можно ходить по лесу и рассказывать это белочкам, птичкам, ежикам, но остановиться не могла.