Маримба!
Шрифт:
Я тоже стала смотреть на молодого музыканта. В одной из пьес, которую оркестр исполнял без тенора, Лео, долго приноравливаясь, стукнул даже в тарелки. Да, конечно, представить, что в православном соборе бьют в тарелки… Cymbals, по-английски тарелки – «цимбалы»… В конце концерта, пока Норейка отдыхал перед заключительной арией, папа-дирижер дал возможность сыну сыграть на его редком инструменте. И как же великолепно звучит маримба в костеле! Просто волшебный звук.
– Напиши ему, что маримба звучит волшебно, не хуже, чем тенор, – сказала я Катьке, когда мы выходили из костела.
– Хорошо. Ты уверена, что я должна ему писать?
– Нет. Не уверена.
Катька вздохнула.
– Я подумаю, мам. Я знаю, что если бы ты сама не влюбилась в папу, то меня бы не было… Но…
– Ты с ума сошла! – Я даже остановилась. – Это точно не пример для подражания! Еще не хватало!
– Мам, меня та женщина просила не уходить, она что-то хотела мне сказать…
– Какая?
– Которая рядом стояла… За винными бочонками…
– А, ну давай подождем.
Я оглянулась, увидела нашу соседку по концерту. Она как раз спешила за нами. Рядом с ней шел симпатичный молодой человек, голубоглазый, возраста… да, приблизительно такого же, как и Катькин музыкант.
– Может, ты ее сыну приглянулась? – шепнула я.
Катька не успела ничего ответить.
Женщина, улыбаясь, подошла к нам.
– Понравился концерт?
– Да, а вам?
– Мне? – Она как будто смущенно засмеялась. – Да… Вот мой сын тоже учится музыке. В Вильнюсе… Вы не могли бы нас сфотографировать у костела?
– Конечно…
Я по-прежнему не могла понять, чем мы вызвали такой интерес. Мальчик поглядывал на Катьку, но без особого волнения. Я сфотографировала симпатичную литовку или не литовку, я не поняла, она говорила хорошо и с характерным для Литвы акцентом, обычным для всех – и литовцев, и русских, живущих там постоянно.
– А вы, простите, к консулу отношения не имеете? – спросила, наконец, женщина, представившаяся Мариной.
– К консулу? – удивилась я.
– Консул нам визу на два года дал! – похвасталась Катька.
– Кать… – остановила я ее. – Наверно, речь не о том консуле.
– В соборе, рядом с нами стоял российский консул, высокий такой, импозантный мужчина…
– А, винный бочонок! – захохотала Катька. – Это – консул?
– Ну да, – немного растерянно оглянулась на своего сына женщина, который молча и с обычной приятной литовской улыбкой слушал наш разговор. – А второй – атташе…
– Второй бочонок… – договорила Катька. – Все хорошо, мам?
– Все просто отлично! Не надо было в церковь приходить поддатыми, тем более в чужую.
– Так вы все-таки имеете к нему отношение? – поспешно спросила женщина.
– Нет.
– Вы не жена его?
– Нет, не вдова и не невеста. Ни консула, ни атташе.
– Жаль, – искренне вздохнула женщина. – И не знаете их?
– Нет.
– А я знаю! – вдруг сказала она и снова оглянулась на сына. Тот с совершенно непроницаемым видом так же улыбался, как и в начале разговора, как и на фотографии, которую я позже переслала им по электронной почте. – И Норейку знаю! Хотите, познакомлю? Сейчас… или потом…
– Да нет-нет, наверно, не сейчас! – поблагодарила я. – Холодно стало, и поздно уже, мы пойдем домой.
– Я оставлю вам телефон… А вы не музыкальный критик?
– Нет.
– А кто, если не секрет? – продолжала спрашивать Марина с непонятным мне любопытством.
– Я… – Я замялась и посмотрела на Катьку. Так не люблю говорить, что я писатель. Какая-то неопределенная профессия. Не профессия вообще. – Я журналист.
– А… Вот телефон, звоните, если что. Свой дадите? Может, сходим завтра вместе пообедаем?
Марина вопросительно улыбалась. Сын ее – все так же молча и невозмутимо.
– Конечно! – я записала им телефон, и мы распрощались.
– Ты что-нибудь поняла? – спросила меня Катька.
– Думаю, что да.
– Объяснишь мне?
– Конечно. Если они завтра позвонят, пойдем с ними обедать?
– Не знаю, – пожала плечами Катька.
– Мне кажется, ты понравилась ее сыну… Тоже учится вокалу…
– Мое сердце занято, – ответила очень серьезно маленькая Катька.
Маленькая? Если ее сердце занято двадцатидвухлетним молодым человеком, она остается маленькой?
Незадолго до своей смерти моя мама показалась мне маленькой. Маленькой Светочкой, такой, какой я ее не знала. Она была беззащитна, беспомощна, доверчиво смотрела на меня, ждала помощи и спасения. Я чувствовала к ней бесконечную нежность. Поэтому – маленькая.
И Катька, наверное, всегда будет для меня маленькой. Или до того момента, пока в один черный день мне не понадобится ее помощь. Ее, сильной, взрослой, молодой, остающейся там, откуда мне придет черед уходить. Но я очень надеюсь, что у меня будет как-то по-другому. Как-то по-другому я переступлю эту невидимую, страшную, неосязаемую грань.
И вообще – речь совсем не о смерти. Речь о любви.
– Написала про волшебный звук?
– Написала. А смайлик ставить?
Другая цивилизация. Надо срочно учиться говорить на их языке. Ничего сложного, необычного, много символов, крайне простых, как дорожные знаки. Мне приятно, мне неприятно, я удивлен, я хочу тебя поцеловать, я загадочный – в темных очках, или ты загадочная – смотря в какую часть лаконичного текста это поставить. Тексты незамысловатые, на сенсорной клавиатуре особо не распишешься, не для длинных посланий предназначена.
– Ставь.
– А какой?
– Нейтральный.
– Хорошо, что завтра еще один духовой концерт, правда?
«И дворник маленький таджик с лопатой по двору кружит, на языке Хайяма матеря январь…» – запел телефон Катькиным голосом. Она записала мне эту песню, а я поставила ее на сигнал звонка ее папы, Данилевского, потому что дальше там у Трофима замечательные слова: «И я несу тебе цветы, чтобы скорей узнала ты/ О том, что мне пока известно одному…» На самом деле, ему известно, что когда-нибудь бесконечная беспросветная московская зима закончится и настанет апрель, мы будем ходить по твердой земле, а не по чавкающей мягкой жиже изъеденного химикатами грязного снега, но мне кажется, что он хотел сказать что-то другое. Что-то тайное, хорошее, имеющее отношение ко мне и к Данилевскому… Я Данилевского давно не люблю, и жить бы с ним не хотела. У него – другие дети, другая жена, молодая, резкая, решительная, энергичная. Он ее любит, кольцо носит всегда – и по другим признакам тоже любит. Я видела ее однажды, на похоронах. И поняла, почему десять лет назад Данилевский принял быстрое и неожиданное для его характера бесповоротное решение. Бросил Катьку, мою безграничную любовь и нежность, меня лично, тогда еще безусловную московскую красавицу, и начал новую жизнь. Кроме того что его молодая жена родилась через год после того, как я закончила университет, она – не Весы. Она знает, какого ей числа уехать, на чем, с кем и зачем. И Данилевскому не надо ничего больше решать. Решив один раз – соединить с ней свою судьбу. Точнее, думаю, что решила это она. Окончательно и безоговорочно. И Данилевский ушел в эту надежную, простую жизнь. И я его понимаю.