Марготта
Шрифт:
Я осмотрела тупик и скептически хмыкнула. О том, что беглянка просто улетела или растворилась в воздухе, не могло быть и речи (я почувствовала бы остаточную магию), проваливаться же ей было просто некуда. Оставались двери.
Вдоль улочки стояли, плотно прижимаясь друг к другу, четыре длинных дома (по два с каждой стороны), да плюс пятый, перегораживающий дорогу. Это значит: пять дверей, не считая какого-нибудь неприметного черного входа-выхода, который я наверняка пропустила…
Я чертыхнулась.
– Ну что, Глазастый, поперлись назад? Может, кошелек еще никто не прихватизировал.
Конь разочарованно вздохнул и двинулся в обратном направлении.
– И чего это она так от нас драпанула? – продолжила рассуждать я. – Вроде не такая уж я и страшная, чтоб пугаться. Ну не мешало бы причесаться, конечно, да и просто в зеркало посмотреть, но уж чего нет – того нет.
Мысли о зеркале разом напомнили обстоятельства, при которых я последний раз в него смотрелась, и рука сама по себе потянулась ко лбу, щупать татуировку. Ничего интересного не нащупала, но поспешила закрыть знак рабства челкой. Эх, вот угораздило же меня! Интересно, а можно ли эту штуку как-нибудь удалить? С помощью магии, там, или просто срезать, хоть бы и вместе с кожей?
Глазастый вдруг замер, удивленно разглядывая что-то лежащее посреди дороги. Я проследила его взгляд и тихо взвизгнула от удивления и восторга. Прямо у копыт коня валялся кошелек. Тот самый, оброненный воришкой.
Я торопливо сползла на землю, схватила его и пересчитала содержимое. Три золотых монетки (все те же, с листиком и башней) и десяток медных. Еда!!!
– Живем, мальчик! – радостно возвестила я коню, в порыве беспредельного счастья целуя его в лоб. – Пошли питаться! Нет, слово «пошли» означает, что я пойду пешком. Я тебя, конечно, очень люблю, но снова ехать без седла… Да и в седле тоже… Родной, я уже отбила об тебя все, что только можно, да и то, что нельзя, тоже!
И мы бодро зашагали вдоль по улице в направлении неаппетитной вывески и вкусных ароматов. Честное слово, я чувствовала их даже отсюда!
А медальон, кстати, уже не дрожал.
Местный трактир оказался сравнительно чистым и уютным заведением. Смотря с чем сравнивать, конечно, но наша школьная столовая явно проиграла бы ему по всем параметрам. По всей площади огромного зала равномерно распределялись столы и лавки, на стенах красовались плетенки лука и чеснока (может, от нечисти, а может, просто для атмосферы), на второй этаж вела широкая деревянная лестница с резными перилами, а за стойкой клевал носом опрятный толстячок в безразмерном переднике.
Увидев меня, застывшую в дверях, он приветливо улыбнулся и почему-то подмигнул.
– Заходите, молодой человек, садитесь. Чего на пороге-то стоять? В ногах правды нету!
Так, понятно, меня опять приняли за мальчишку. Обычно я воспринимала это достаточно спокойно, но в этот раз почему-то захотела внести ясность с самого начала.
– Я девушка. И у меня там лошадь. – Я кивнула наружу, где нетерпеливо переминался с ноги на ногу Глазастый. – И он тоже хочет есть.
– Ну лошадь мы мигом накормим и напоим, а что девушка – так разве я сказал, что парень? Или вы молодым человеком быть не согласны, а изволите называть себя старым гномом? Так это мы завсегда, только намекните! – И, не дождавшись, пока я отвечу что-нибудь путное, толстяк заорал в приоткрытую дверь позади стойки:
– Ли-и-ито, где тебя черти носят?
На крик в зал выглянул рыжий паренек, безумно похожий на трактирщика, только раза в четыре поуже и лет на двадцать младше. Наверно, сын.
– Че еще? – непочтительно осведомился он.
– Лошадь накормить, напоить и спать уложить! Тьфу ты, в стойло загнать. Ну чего застыл?
– Да иду уже, – отмахнулся парень, перехватил у меня повод Глазастого и повел его через незаметную калиточку во внутренний двор дома. Я наконец-то зашла в помещение, прикрыла за собой дверь и плюхнулась на ближайшую лавку, только сейчас сообразив, что смертельно устала. А ведь вроде бы и выспалась…
– Что кушать будете, госпожа? – осведомился трактирщик, рассматривая меня с нескрываемым любопытством.
– А что у вас есть? – спросила в ответ я, очень смутно представляя себе, что здесь можно заказать.
– А все что захотите – то и будет. Курочка, теленочек, поросеночек. С картошечкой, рисом, гречкой. Салатики разные. Или еще можно…
– Куриную ножку с картошкой! – решительно перебила его я. –И попить чего-нибудь… только безалкогольного.
– Ну молоко есть, сок яблочный… водичка обычная…
– Тогда пусть будет сок. И сколько это выйдет?
– Да серебрушки хватит, еще и на леденец останется. Хочешь? – И трактирщик вытащил откуда-то из-под стойки здоровенного карамельного петуха на палочке.
– Хочу, – созналась я, принимая угощение.
Серебряных монет у меня не было, и я, поколебавшись, выложила на стойку золотую. Толстяк принял ее не задумываясь (безо всяких там надкусываний, как в популярных фильмах) и отсчитал мне девять серебрушек сдачи. А потом снова обернулся к приоткрытой двери (я решила, что она ведет на кухню).
– Ли-и-итка, мать твою – жену мою! Куру и картошку сюда, живо!
– Ага, бегу и спотыкаюсь! – откликнулся ехидный голос из-за двери. – Щас все принесу, сырое и нечищеное!
– Вы уж извините, госпожа. – Трактирщик смущенно улыбнулся, – Утро раннее, вот еще ничего и не готово. Да вы не волнуйтесь, Литка – девчонка справная, она живо со всем разберется. Или вы куда-то торопитесь?
– Нет. – Я покачала головой, вгрызаясь в леденец.
Трактирщик некоторое время изучал меня из-за стойки, потом подошел и тяжело плюхнулся на лавочку, стоящую напротив моей.