Чтение онлайн

– Мне майор сказал, что мою жену убил маньяк, которого вы разыскиваете?

Капитан обернулся. Перед ним стоял Байдиков с бледным, осунувшимся лицом. Смотрел внимательно, даже изучающе.

– Какой майор? – спросил Камагин, не имея большой охоты разговаривать с вельможным господином из «Мерседеса». Никогда такие ему не нравились – с иномарками да деньгами, от которых попахивает кровью.

Байдиков показал на седого майора.

Капитан заговорил с неохотой:

– Видите ли…

– Байдиков Станислав Николаевич, – представился собеседник.

– Станислав Николаевич, способ убийства вашей жены сходен с тем, как убивал маньяк. Он отрезал своим жертвам головы. Но делал это несколько иначе. Долго объяснять. Да и не думаю, что вам это так необходимо знать. Здесь, – кивнул капитан на труп, – явно другой почерк. Тот, кто убил вашу жену, орудовал топором. А в случаях с маньяком применялся только нож с длинным, острым, как бритва, лезвием.

Байдиков выжидающе смотрел на Камагина, словно тот что-то должен сказать ему и не договаривает. Смотрел минуту, другую.

И тогда Камагин сдался:

– Я понимаю желание наших коллег из областного розыска спихнуть это дело нам. Но маньяк мертв. Вы меня понимаете?

– И вы можете поручиться? – спросил Байдиков.

Камагин понял уловку. Если он скажет «да», то поступит непростительно глупо. И поэтому сказал:

– Маньяк ведь не сам отрезал головы женщинам. У него был помощник, исполнитель, психически ненормальный наркоман. Но тот тоже мертв, – он не стал раскрывать карты и пояснил доверительным тоном, чтобы Байдиков окончательно понял: – Нет, Станислав Николаевич, здесь чувствуется другая рука. И вообще, надо провести экспертизу, а потом делать выводы. Возможно, кто-то решил вам отомстить таким жестоким способом. Конкуренты. Завистники. Вы же бизнесмен. А у бизнесменов всегда могут быть враги. Не так ли?

– Да. Могут, – ответил Байдиков. Ответил скорее машинально. Самое главное, что он понял, – это отсутствие у капитана всякого желания к розыску убийцы. Станислав Николаевич бессмысленным взглядом уставился на двух телевизионщиков, успевших заснять труп в сумке, прежде чем молоденький сержант отогнал их за временное ограждение.

Когда Байдиков сел в машину, водитель спросил:

– Ну что, Станислав Николаевич?

– А ничего, – хмуро ответил Байдиков, закуривая. – Не хотят менты убийцу искать…

– Придется самим поднапрячься, – сказал водитель, и Байдиков с ним согласился.

Окончив с фотосъемкой трупа, Зуев подошел к Камагину:

– Николаич, неужели опять работа Топольского?

– Тише. Не хватало еще, чтобы муж убитой услышал. Он уже подходил ко мне.

Зуев понимающе кивнул головой, но все же спросил:

– А все-таки, сам-то как думаешь?

– Никак. Не хочу думать. Вот где у меня этот маньяк, – капитан провел ребром ладони по шее и покосился на безголовый труп женщины.

Ее уже достали из сумки для более тщательного осмотра.

Областной следователь уныло корпел над протоколом.

После смерти матери Валерка жил один в огромной пустой квартире.

Раз в два дня к нему из соцзащиты приходила женщина-пенсионерка, которая приносила из магазина необходимые продукты.

Да еще заходила участковая медсестра – справиться о здоровье.

И та и другая жалели его – молодого инвалида, прикованного к инвалидной коляске. И если работник соцзащиты только вздыхала, то медсестра, чем-то отдаленно напоминавшая его мать, делала успокоительные уколы и говорила, что со временем он вылечится.

Валерка страстно хотел в это верить. Иначе зачем жить? Кому он будет нужен – неполноценный доходяга?

Сегодня добрая женщина из соцзащиты по его просьбе принесла из магазина литровую бутылку водки. Валерка сказал, что так ему будет хоть на время легче забыть о своем горе.

После ее ухода он выпил почти половину бутылки без закуски.

В холодильнике лежали консервы, колбаса, но в рот ничего не лезло. На душе была тоска. Жить неохота. Думал, выпьет, печаль разгонит, но она еще сильнее ранит в самое сердце.

Закурил. Хмельным взглядом уставился в окно.

Внизу, прямо под окном, песочница, в которой играют малыши. Молодые мамы сидят рядом на скамейке. Золотая пора. Беззаботное детство.

И он когда-то играл в этой песочнице, и его мать сидела рядышком на этой скамеечке. Отца он не помнил.

Теперь все переменилось.

Валерка налил еще водки. Выпил, утер губы рукавом.

«Жизнь – дерьмо! И хлебать мне это дерьмо, пока не сдохну», – пришла к нему хмельная мысль. Вспомнил, как слышал в больнице разговор двух медицинских светил. Один из них прямо сказал, что он никогда не сможет ходить.

Валерка заплакал. Заплакал от чувства безысходности, ненужности и тоски.

Плакал долго, мучаясь вопросом – почему? Почему у него все так плохо? Ведь у него тоже могла быть семья и его карапуз катал бы в песочнице игрушечную машинку, поглядывая на окно, из которого на него смотрел бы он, Валерка. А рядом сидела бы Наташа. Его Наташа…

Валерка с жадностью докурил сигарету, оскалился в злой улыбке. Зачем ему жить? Не будет у него никогда ни жены, ни сына. И вообще ничего не будет. А может, лучше умереть, чтоб не мучиться, не обременять собой людей?

Эта мысль почему-то остро засела у него в мозгу именно сейчас. Он достал из ящика буфета веревку.

Женщина из соцзащиты недавно приносила торт на его день рождения. Коробка была перевязана прочной капроновой веревочкой. Тогда Валерка скомкал ее и убрал в буфет. Знал – пригодится.

– Пропади все пропадом! – зло выговорил он, привязывая конец веревки к трубе.

Теперь надо накинуть петлю на шею и, оттолкнувшись, упасть с коляски. И всему конец…

На кухне в углу висела маленькая иконка Богородицы.