Чтение онлайн

– Но... Как, вы так просто откажетесь от мировой славы?!!

– Уважаемый профессор! Слава - не главное в этой жизни, и мне кажется, кто как не вы, человек, для которого наука всегда была важнее внешних атрибутов, должны это понимать. Тем более что если всё же слава для вас играет немаловажную роль, то прославиться должны вы, как человек, переведший эту книгу, а я всего-навсего удачно приобрёл её по случаю. Поймите, у меня есть причины, чтобы не афишировать своё имя. Я бизнесмен, немного филантроп, но в науку, тем более такую экзотическую, совать свой нос не хочу.

Алан Рикман долго смотрел на меня из-под кустистых бровей, и наконец изрёк:

– Что ж, мистер Бёрд, воля ваша. Хотя эта ложь и станет насилием над моей совестью, я готов принять её ради науки. Обещаю, что ваше имя ни при каких условиях не прозвучит в связи с этой книгой!

Он положил левую ладонь с уже начавшими проявляться пятнами пигментации на фолиант, а правую поднял, как бы принося клятву на Библии или Конституции Соединённых Штатов.

– Спасибо, мистер Рикман! Книга ваша, делайте с ней что хотите.

Мы пожали друг другу руки, и с чистой совестью я покинул кабинет профессора. А уже через неделю 'The New York Times' опубликовала интервью с индологом, в котором он рассказывал о старинном манускрипте, перевод которого грозил стать настоящей сенсацией в учёном мире. Содержание перевода профессор не раскрывал, ссылаясь на грядущую пресс-конференцию и готовящуюся публикацию в журнале 'Popular Science', тем более ещё необходимо провести несколько тестов, долженствующих подтвердить подлинность книги.

А я думал о том, какая может быть извлечена польза из её содержимого... То, что грядёт эра технократии - любому мало-мальски соображающему человеку и так ясно, хотя для многих моих нынешних современников некоторые эпизоды будут казаться элементами фантастики.

В книге, кстати, упоминаются романы живущих ныне писателей, однако же пока ненаписанные. С этим как разрулится? Станет ли древний манускрипт для тех же Оруэлла и Брэдбери стимулом для создания этих произведений, или они должны быть написаны исключительно под влиянием эпохи?

И как люди отнесутся к возможной арабской экспансии в Европе? Сейчас это, вероятно, видится плодом буйного воображения, но что они же скажут лет через-двадцать-тридцать, когда во Францию начнут просачиваться первые родственники ассимилировавшихся там арабов? И этот поток уже будет не остановить. Тот же Гектор не описывал, как происходило завоевание Европы выходцами с Ближнего Востока, просто в силу того, что не знал подробностей, а я мог бы восполнить этот пробел. Написать что ли свою антиутопию... Ну а что, время для этого можно найти, главное - составить чёткую сюжетную линию, скелет произведения, на который можно наращивать мясо. Пока начну накидывать ручкой на бумаге, а потом попрошу машинистку перепечатать чистовик. Если издатели откажутся публиковать роман - издам за собственный счёт. А ещё можно и в Союзе его выпустить, пусть и там знают о не таких уж и далёких событиях. О названии надо бы сразу подумать... Может, украсть название у Юлиана Семёнова, назвать книгу 'Экспансия'? А что неплохой вариант. Тем более не факт, что в этом будущем Семёнов напишет про Штирлица, который уже стал героем анекдотов в СССР. Решено, начинаю писать книгу, пусть она заставит кое-кого призадуматься и избежать ошибок, которые в дальнейшем приведут к трагическим последствиям.

Варе не было страшно, скорее, она чувствовала какое-то внутренне волнение, которое силой воли скрывала от окружающих. Она не знала, зачем её привезли в это здание на площади Дзержинского, но просто так сюда люди точно не попадают. Может быть, это связано с её работой в тылу врага, просто выяснят кое-какие вопросы и отпустят обратно, преподавать шифровальное дело вчерашним школьникам и школьницам. Но когда её ввели в приёмную Берии - Варя поняла, что дело серьёзное.

– Ждите, - сказали ей, взяв пальто, а затем предложив сесть на один из стульев у стены.

И она стала ждать, закусив нижнюю губу и сдирая заусенец с основания ногтя указательного пальца левой руки. Варя всегда следила за собой, даже в партизанском отряде, но маникюр, которым хваталась её коллега по курсам Дина Федотова, она никогда не делала, и делать не собиралась, считая это проявлением мещанства. Ни к чему все эти лаки, помады и побрякушки, благодаря которым ты становишься похож на какого-то папуаса. Красота должна быть естественной, ради этого в том числе и затевалась революция, чтобы изменить понятия о красоте внутренней и внешней.

– Заходите.

Она встрепенулась, встала, оправив кофточку и, словно с обрыва в пропасть, шагнула в распахнутую дверь. Хозяин кабинета стоял к ней вполоборота возле окна, задумчиво глядя падающие по ту сторону крупные хлопья мокрого снега. Варя застыла на пороге, не решаясь ни пройти дальше, ни что-то произнести.

– Мерзкая погода, - нарушил молчание Берия и повернулся к гостье.
– Здравствуйте, товарищ Мокроусова, садитесь.

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович, - чуть осипшим от волнения голосом ответила она.

Стул, на который ей было предложено сесть, был с мягкой сидушкой и такой же мягкой спинкой, покрытыми тёмно-зелёной обивкой из кожи. Но она всё равно чувствовала себя на нём, словно на раскалённой сковородке. Почему он молчит? Молчит и смотрит на неё таким изучающим взглядом... Варе хотелось бежать отсюда сломя голову, но она понимала, что не сможет сделать и шагу против воли этого человека, который словно бы гипнотизировал её взглядом сквозь круглые стёкла своего пенсне. Ей, работавшей в тылу врага, было не по себе в этом тихом кабинете

'А она ничего, - думал между тем нарком, - не похожа на всех этих актрисулек с апломбом. Есть в ней что-то... что-то натуральное, живая красота. Жаль, не подкатишь, могут случиться большие проблемы. Этот Сорокин тот ещё тип, ни перед чем не остановится. Конечно, мои орлы с ним справятся, если что, но Кобе не понравится, он считает этого американца ценным кадром. А я бы с ней поразвлёкся...'

– Чай будете?
– неожиданно как ни в чём ни бывало спросил Берия.

– Чай?
– Варя пожала плечами.
– Не знаю.