Чтение онлайн

Он смотрит на повернутое в профиль лицо на подушке:

— Фантастическим фигуркам не дозволено иметь желаний. Так что могу тянуть с этим столько времени, сколько мне заблагорассудится. Пардон — поправочка. Заколебанного времени.

— Я-то думала, такие, как ты, вымерли вместе с Оттоманской империей.

— А могу еще дольше. Поскольку ты ведь не настоящая.

Она снова сердито смотрит ему в лицо:

— Я кажусь реальной только из-за твоего тошнотворного представления, что по-настоящему совершенно нереальный персонаж, воплощением которого я, как предполагается, являюсь, должен таким казаться. На самом же деле реальная я в этой ситуации избегала бы вообще всякого упоминания об этом деле, и прежде всего потому, что ни за что не оказалась бы в подобной ситуации. Если бы имела возможность выбора. А у нее такой возможности нет. Поскольку она нереальна, — Она приподнимается с подушки и с упреком качает головой. — Просто ты занимаешься тем же, чем и всегда: думаешь, что ловишь ускользающую тему, а на деле — гоняешься за собственным хвостом.

— Ах как смешно! А откуда тебе известно, чем я всегда занимаюсь?

— А я и не знаю.

— Но ты ведь только что…

Она отворачивает лицо.

— Я всего лишь как попугай повторяю слова, которые ты мне подсказываешь. Они — твои. Вовсе не мои.

— Ни хрена себе. — Она по-прежнему полна отвращения и не поворачивает головы. — Ты — всего лишь мои собственные слова? Всего лишь воск в моих руках?

— Я бы сказала — дешевый пластилин. Это больше подходит.

Он на миг задерживает дыхание.

— Что же, ни шепота сердца, ни малейшего признака собственной воли?

— Да я бы ушла из этой комнаты сто лет назад, будь моя воля.

— И я мог бы делать с тобой что в голову придет и ты бы так и лежала тут?

— Вот уж нет. — Она презрительно фыркает. — Я же знаю, какой смрадный гарем живет в твоем воображении! Я бы извивалась и дразнилась и подстрекала бы тебя по-всячески.

Он ловит ее на слове:

— Откуда это ты знаешь, какое у меня воображение?

— «Знать» в данных обстоятельствах — просто эпистемологическая бессмыслица.

— Не важно. Ты же это слово употребила.

— Оттого что твое воображение так грубо повторяет себя, достаточно оказаться его жертвой всего на нескольких страницах, чтобы догадаться, как оно всегда работает.

— И ради всего святого, объясни — как это гарем может быть смрадным?

— А ты попробуй поживи в нем. Вместо того чтобы им владеть.

Он пристально смотрит вниз — ей в глаза:

— Я ни одного из этих слов тебе в уста не вкладывал.

— Да я скорее бы умерла, чем попала в твой диалог. По собственной воле. Если бы она у меня была.

— Если хочешь знать, ты говоришь исключительно так, как тебе самой хочется. То есть как испорченная сучонка, которая так же прямодушна, как поворот под прямым углом, и невинна, как стриптизерка в дешевом ночном клубе.

— Благодарю вас.

— Меня не так легко одурачить. Такие вот ситуации тебе особенно по душе. Появляешься, а потом капризничаешь и сопротивляешься — с самого первого слова и до конца. И более того, сама прекрасно это сознаешь. Разве не так?

— Как скажешь. То есть если ты скажешь, что «как скажешь» и есть то, что ты хочешь, чтобы я сказала. А так оно, очевидно, и есть.

— Я требую настоящего ответа.

— Наконец-то он заговорил по-настоящему.

— Я полагаю, что имею право на настоящий ответ.

— Тогда тебе лучше его по-настоящему придумать.

— Но это же не ответ.

Она пожимает плечами:

— Попробуй еще раз. Ты же хозяин. Мастер слова.

Он сердито вглядывается в ее отвернувшееся лицо. Молчание. Потом он говорит:

— Я все-таки тебя поймал.

— Как это?

— Велев тебе что-то сделать. А ты не сделала.

— Я же мысли не читаю. Я просто твоя надувная кукла.

— Прекрасно. Я хочу, чтобы моя надувная кукла сказала, что она меня любит. Страстно. Сейчас же.

— Я люблю тебя. Страстно…

— Не так. С чувством. Con amore [49] .

— Не думаю, что сумею.

— Так-так-так!

Она смотрит на него презрительно:

— Не моя вина, что я к тому же еще и запрограммирована рабски подчиняться любому дурацкому настроению, какое тебе заблагорассудится придумать. Какой бы неуклюжий набор женских эмоций ты для меня ни состряпал. Не говоря уж о твоем собственном персонаже. Я замечаю, что тут нет ни единого слова о его весьма сомнительном статусе. Интересно, кто дергает его за ниточки?

— Я сам. Я — это и есть я. Не смеши меня.

Она одаряет его саркастической усмешкой и отводит глаза.

— О Господи, до чего же ты наивен!

— Это ты наивна. Я ни за что не мог бы приказать моему собственному персонажу хотя бы намекнуть, что я — это на самом деле не я.

— А тогда почему он повсюду обозначается как «он»? Что это ты пытаешься скрыть?

Он на минуту умолкает.

— Слушай-ка, я эту абсолютную дичь даже и обсуждать не собираюсь. Ведь на самом деле ты просто пытаешься уйти от объяснений, почему ты не хочешь выполнить мою просьбу.

— Ну, я, может, и сумела бы симулировать это чисто физически. Впиваться в тебя ногтями и стонать. Это подойдет?

— Нет, не подойдет.

— Тогда я предлагаю, чтобы этим занялся твой персонаж. Заставь его сказать мне, что он меня страстно любит. — Она опять отворачивает от него лицо. — Я жду.

— А я знаю, что тебя грызет. Ты просто классическая зануда — всегда все удовольствие испортишь. Как только начнешь испытывать наслаждение от чего-то, сразу же чувствуешь себя виноватой. И ускользаешь — скрываешься за этой дерьмовой болтовней о реальном и нереальном.

— На твоем месте я бы не решилась заводить этот разговор.

— Что ты имеешь в виду?

— Боже мой, только подумать — в этот день, в этом веке… такая жалость! Весь мир полон вполне приемлемых ситуаций типа «мужчина-женщина», литературно-художественное исследование каковых представляет собой параллель жизненной социологической функции, а ты не можешь придумать ничего получше. Музы… Ну, я хочу сказать… Господи! Это же так все запутывает! Даже смущает. Неужели хоть одна современная женщина, существующая в действительности, стала бы разговаривать в таком отвратительно взбалмошном и жеманном стиле о пастухах, свирелях и…