Мандат
Шрифт:
И еще один человек чувствовал за собой какую-то вину. Это был Архип. Чем больше раздумывал он, тем его вина казалась определеннее… Проходя мимо сгоревшей буксы, Архип скрипел зубами и щупал сквозь поношенное пальтишко брусок сала, засунутый во внутренний карман. Это сало жгло его. Наконец Архип не выдержал. Он встал около угла задней теплушки, как стоял тогда, на станции Уречье, и представил, как все это было. Архип снова увидел благообразного старичка. Тот двигался вдоль состава, вытащил сало, подошел совсем близко и заслонил буксы передней теплушки. Вспомнились его глаза — приторно-ласковые, бледно-голубые, елейный голос…
Архип покачнулся, как от удара, зажмурился и слепо поплелся к средней теплушке.
Один из стоявших в карауле бойцов удивленно окрикнул его:
— Архип! Ты чего?
Архип не ответил. Он дошел до открытой двери «кухни», прислонил винтовку к стенке, насунул на штык свою кепчонку и, подставив лысую голову под ленивый крупный снег, громко сказал чужим голосом:
— Комиссар! Выдь-ка на минуту!
Глеб-старший выскочил из теплушки. Глебка и бойцы сгрудились в дверях, непонимающе уставившись на неприкрытую голову Архипа.
— Суди, комиссар! — тем же чужим голосом произнес Архип. — Из-за меня в беду попали!
— Что ты мелешь? — спросил Глеб-старший.
Архип вытащил из-за пазухи брусок сала.
— Жадоба подвела! — сказал он. — Глаза мне салом замазали. В руку — кусок, а в буксу — песок! Стреляй меня, сукина сына!
Глеб-старший сделал шаг назад, и Глебка увидел, как рука отца потянулась к маузеру.
— Батя! — жалобно крикнул Глебка и, выпрыгнув из теплушки, повис на отце.
Глеб-старший провел левой рукой по лицу, точно стер липкую паутину, и, высвободив от Глебки правую руку, вытащил зачем-то часы из брючного кармана. В тишине громко, как выстрел, щелкнула открывшаяся крышка. Но комиссар так и не взглянул на часы. Они выпали из руки и повисли на цепочке.
— Стреляй, не жалей! — повторил Архип. — Заслужил…
Его лысая голова затряслась мелко-мелко. Под глазами обозначились черные круги. Дрожала и рука с куском сала.
Тяжело выдохнув воздух, Глеб-старший сказал каким-то усталым, почти безразличным тоном:
— Дома… разберемся… в Питере…
Архип продолжал стоять. Снег густо падал на его лысину. Глебка сдернул со штыка кепку и надел ее на Архипа.
— Иди на пост! — тихо сказал Глеб-старший.
— А это? — спросил Архип, протянув руку с салом.
Глеб-старший брезгливо попятился и выкрикнул, точно резанул железом по железу:
— Бр-рось!
Архип швырнул сало в сторону и пошел прочь. Бойцы расступились.
— Дядя Архип! А винтовку! — крикнул Глебка.
Архип вернулся, взял винтовку, загнал патрон, посмотрел каждому в глаза и, не увидя в них ни злобы, на упрека, всхлипнул вдруг, горестно махнул рукой и пошел на свой пост.
По приказу комиссара бойцы заняли круговую оборону. В теплушках не осталось ни одного человека.
Все залегли у колес. Только четверо часовых мерно ходили вокруг вагонов.
Глеб-старший и Глебка заняли позицию под передней теплушкой. Комиссар все еще надеялся, что вот-вот вернется паровоз. Но молчали рельсы. Молчала ночь. Беззвучно падал снег. Причудливые белые шапки выросли на деревьях и пригибали сучья к земле. Стояла тягостная удручающая тишина.
— Батя! — шепнул Глебка. — Как же он поверил?
— Кто?
— Да Архип!
— Вот так и поверил…
— Я никому верить не буду! — заявил Глебка.
— Верить надо! — твердо сказал отец. — Без веры в людей не проживешь!
— Вот и получится, как с Архипом!
— Сказать тебе честно? — спросил отец.
— Ну?
— Лучше один раз на контре обжечься, чем держать всех людей на подозрении!
Заскрипел снег. К теплушке подошел Архип, нагнулся, спросил:
— Глеб Прохорыч! Разреши в лес податься… Почудилось — словно ржа лошадиная…
— Сходи… Далеко не забредай — по опушке! — разрешил комиссар.
Архип с винтовкой наперевес спустился с насыпи и скрылся за первыми деревьями. А через несколько минут один за другим ударили два выстрела. В ответ грянуло сразу несколько винтовок. И опять замер лес.
Комиссар не подал никакой команды — все и так выло ясно. Он только шевельнул губами, прощаясь с Архипом. Глебка почувствовал на щеках горячие дорожки слез. Но плакать было не время. Даже он понимал, что надвигается беда и нет возможности предотвратить ее.
Бойцы замерли, выставив вперед винтовки. Самым обидным было то, что приходилось просто лежать и ждать. Бежать, бросив теплушки с хлебом?.. Об этом не думал никто… Стрелять? Но куда, в кого?.. Вокруг — неподвижный лес. А где-то там, за стволами, ползет невидимый пока враг… Уже скорей бы! Лучше бой, чем это мучительное ожиданье.
Из леса долетело громкое, чуть смягченное расстоянием:
— Ого-о-онь!
И грянул залп.
Первое, что увидел и запомнил Глебка, — это желтые огоньки под деревьями и еловые лапы, которые стряхнули с себя снежные шапки и угрожающе покачивались вверх и вниз.
Дружно заговорили винтовки продотрядовцев. Глеб-старший, раненный с первого же залпа в левую руку, палил из маузера по высыпавшим из леса темным фигурам. А огоньки выстрелов переметнулись и на другую сторону железной дороги. По теплушкам стреляли с двух сторон. Бандиты быстро приближались короткими перебежками, стремясь поскорее миновать открытое пространство.
Василий лежал у колеса и кусал себе пальцы. Он не мог стрелять: заплывший правый глаз ничего не видел, а перекинуть винтовку к левому плечу Василий не догадался. И теперь ему казалось, что из-за его проклятого глаза погибнет весь отряд. В отчаянье приподнялся Василий на руках и звонко крикнул:
— Пулеме-е-ет!.. Не стрелять!.. Подпустить бли-и-иже!..
Его высокий голос эхом отдался в лесу. Бандиты попадали в снег, ожидая шквального пулеметного огня. Отдельные черные фигуры ползли назад. Выстрелы стали реже.