Мальва
Шрифт:
– Живут, стало быть, мужички?
– Живут, как-никак...
– отвечал Яков.
– Нашему брату - много ли надо? Избу, да хлебушка вдоволь, да в праздник водки стакан... Но и этого нет... Разве бы я ушел сюда, ежели бы можно было кормиться дома-то? В деревне я сам себе хозяин, всем равный человек, а здесь вот - слуга...
– Зато здесь сытнее и работа легче...
– Ну, этого тоже не скажи! Бывает так, что все кости ноют. Опять же здесь чужому работаешь, а там - самому себе.
– А выработаешь больше, - спокойно возражал Яков.
Внутренно Василий соглашался с доводами сына: в деревне и жизнь и работа тяжелее, чем здесь; но ему почему-то не хотелось, чтобы Яков знал это. И он сурово сказал:
– Ты считал заработок-то здешний? В деревне, брат...
– Как в яме: и темно, и тесно, - усмехнулась Мальва.
– А особенно бабье житье - одни слезы.
– Бабье житье одинаково везде... и свет везде один, одно солнце!.. нахмурился Василий, взглянув на нее.
– Ну это ты врешь!
– воскликнула она, оживляясь.
– Я в деревне-то хочу не хочу, а должна замуж идти. А замужем баба - вечная раба: жни, да пряди, за скотом ходи, да детей роди... Что же остается для нее самой? Одни мужевы побои да ругань...
– Не всё побои, - перебил ее Василий.
– А здесь я ничья, - не слушая его, говорила она.
– Как чайка, куда захочу, туда и полечу! Никто мне дороги не загородит... Никто меня не тронет!..
– А как тронет?
– усмехаясь, напоминающим тоном спросил Василий.
– Ну, - я уж заплачу!
– тихо сказала она, и разгоревшиеся глаза ее погасли.
Василий снисходительно засмеялся.
– Эх ты, - бойка ты, да слаба! Бабьи слова говоришь. В деревне баба нужный для жизни человек... а здесь - так она... для баловства только живет...
– Помолчав, он добавил: - Для греха.
Яков, когда их разговор оборвался, сказал, задумчиво вздохнув:
– И конца, кажись, нет этому морю...
Все трое молча взглянули в пустыню перед ними.
– Ежели бы все это земля была!
– воскликнул Яков, широко размахнув рукой.
– Да чернозем бы! Да распахать бы!
– Вон что!
– добродушно засмеялся Василий, одобрительно взглянув в лицо сына, даже покрасневшее от силы выраженного желания. Ему приятно было слышать в словах сына любовь к земле, и он подумал, что эта любовь, быть может, скоро и настоятельно позовет Якова от соблазнов вольной промысловой жизни назад в деревню. А он останется здесь с Мальвой - и все пойдет по-старому.
– Это, Яков, хорошо ты сказал! Крестьянину так и следует. Крестьянин землей и крепок: докуда он на ней - жив, сорвался с нее - пропал! Крестьянин без земли - как дерево без корня: в работу оно годится, а прожить долго не может - гниет! И красоты лесной нет в нем - обглоданное, обстроганное, невидное!.. Это ты, Яков, очень хорошие слова сказал.
Море, принимая солнце в свои недра, встречало его приветливой музыкой плеска волн, разукрашенных его прощальными лучами в дивные, богатые оттенками цвета. Божественный источник света, творящего жизнь, прощался с морем красноречивой гармонией своих красок, чтобы далеко от трех людей, следивших за ним, разбудить сонную землю радостным блеском лучей восхода.
– У меня душа тает, когда я смотрю, как солнышко заходит, право, ей-богу!
– сказал Василий Мальве.
Она промолчала. Голубые глаза Якова улыбались, блуждая в дали моря. Долго все трое задумчиво смотрели туда, где гасли последние минуты дня. Пред ними тлели уголья костра. Сзади ночь развертывала по небу свои тени. Желтый песок темнел, чайки исчезли, - все вокруг становилось тихим, мечтательно ласковым... И даже неугомонные волны, взбегая на песок косы, звучали не так весело и шумно, как днем.
– Что я сижу?
– сказала Мальва.
– Надо идти.
Василий поежился и взглянул на сына.
– Куда торопиться?
– невольно пробормотал он.
– Погоди, - вот месяц взойдет...
– А что - месяц? Я и так не боюсь, - не в первый раз мне ночью отсюда уходить!
Яков взглянул на отца и прищурил глаза, скрывая усмешку, потом посмотрел на Мальву, - она тоже смотрела на него, - и ему стало неловко.
– Ну, что ж! Иди!
– разрешил Василий, недовольный и скучный.
Она встала, простилась и медленно пошла вдоль берега косы; волны, подкатываясь ей под ноги, точно заигрывали с ней. В небе трепетно вспыхивали звезды - его золотые цветы. Яркая кофточка Мальвы, удаляясь от Василия и его сына, провожавших ее глазами, линяла в сумраке.
Милый мой... скорей иди!
Да-ах! Прижми-ись к моей груди!
запела Мальва высоким и резким голосом.
Василию показалось, что она остановилась и ждет. Он с ожесточением плюнул, думая: "Это она нарочно, дразнит меня, дьяволица!"
– Ишь ты! Поет!
– усмехнулся Яков.
Она была для их глаз только серым пятном в сумраке.
Не-е-жа-алей моих грудей,
Двоих бе-елых лебедей!
разносился над морем ее голос.
– Ишь как!
– воскликнул Яков и всем телом потянулся туда, откуда неслись соблазнительные слова.
– Значит, не сладил ты там с хозяйством-то?
– раздался суровый голос Василия.
Яков, недоумевая, взглянул на него и принял прежнюю позу.
Утопая в шуме волн, до их слуха доносились отдельные, разорванные слова задорной песни:
...Ах ...спать не в мочь
...Одной... в эту ночь!
– Жарко!
– тоскливо воскликнул Василий, возясь на песке.
– Ночь ведь... а жарко! Экая проклятая сторона...
– Это - песок... нагрелся за день-то...
– отворотясь в сторону и как будто запинаясь, сказал Яков.
– Ты чего?.. Смеешься никак?
– сурово спросил его отец.
– Я?
– невинно спросил Яков.
– Чему это?
– То-то, мол, ровно бы нечему...
Они замолчали.
А сквозь шум волн до них долетали не то вздохи, не то тихие, ласково зовущие крики.
Прошло две недели, снова наступило воскресенье, и снова Василий Легостев, лежа на песке около своего шалаша, смотрел в море, ждал Мальву. И пустынное море смеялось, играя отраженным солнцем, и легионы волн рождались, чтоб взбежать на песок, сбросить на него пену своих грив, снова скатиться в море и растаять в нем. Все было такое же, как и четырнадцать дней тому назад. Только Василий, прежде ожидавший свою любовницу со спокойной уверенностью, сегодня ждал ее с нетерпением. В прошлое воскресенье она не была, а - сегодня должна быть! Он не сомневался, что она приедет, но ему хотелось скорее видеть ее. Яков не будет мешать сегодня: третьего дня он приезжал за неводом вместе с другими рабочими и сказал, что в воскресенье с утра отправится в город купить себе рубах. Он нанялся на ватаги по пятнадцати рублей в месяц, уже несколько раз ездил на ловлю рыбы и теперь смотрел бойко и весело. От него, как от всех рабочих, пахло соленой рыбой, и, как все, он был грязный и рваный. Василий вздохнул при мысли о сыне.