Малой кровью
Шрифт:
– А чем я-то могу помочь?
– Помочь – это потом. Я пока просто хочу сказать, что наши с тобой наниматели жульничают.
– И наш священный долг – их разоблачить?
– Нет. Долг есть у меня. Должок. Не священный, а просто из тех, которые не прощают. Да, мы нанимались за деньги – но в качестве солдат, а не мальчиков для битья… Я вас учил воевать и выживать. А вас подставляют под пули – чтобы чапы на вас отрабатывали свои приёмчики…
– На нанимателей мне вообще-то насрать, и что они там изобретают… – начал Серёгин и замолчал.
Может быть, в нормальном состоянии он стал бы возражать – и возразил бы. Но сейчас его состояние было далеко от нормы: дикая усталость, жара, напряжение боя, обезвоживание, стимуляторы… Сознание сработало как очень сложный калейдоскоп: осколки цветных стёкол и просто осколки, слова, чьи-то отрывочные мысли, стёршиеся картинки, жест, гримаса, всхлип Санчеса, скрип новенького ремня – всё это сложилось вместе, и теперь Серёгин знал, что Фогман не врёт. Но вместе с тем он знал, что эти же самые осколки, слова, мысли, картинки и гримасы можно сложить в другом порядке и получить совершенно другую правду. А потом перемешать ещё раз…
– Насрать, – повторил Серёгин. – Вот за ребят я и порвать могу… Но даже если они такие сволочи, во что я охотно верю, скажи мне, друг сержант, чего ты хочешь добиться – в самом конце? На выходе? Ведь по большому счёту все из нас получили то, чего хотели: много денег, много пальбы, море водки, куча девок… и друзья. Настоящие друзья. Джентльменский набор наёмника. Так, нет? А, Гриш?.. Бонус же в виде Эдема… Спроси кого хочешь: сильно на него рассчитывали? Ни хрена. А то, как нас используют… это ведь никогда специально не оговаривалось, правда?
– Ну, если ты так…
– Нет, постой. Я просто говорю, что не считаю себя обманутым. Вот и всё. Но ты предлагаешь мне сыграть в новую игру. Правда, не говоришь, в какую. Чтоб интереснее было играть, наверное… Ну, в общем, да. Наверное. Давай сыграем. В конце концов, выход ведь всегда есть… хотя бы через цинковый ящик. Так, сержант?
– Ну, это… Чем позже, тем лучше.
– Но если я вдруг пойму, что всё это – ребятам во вред…
– Не будет такого.
– Я порву, сержант. Понял?
– Ляг.
– Я лягу, лягу… Слушай, а может, просто высадишь меня в збмке? Далеко мы оттуда?
– В замке… Во-первых, мы далеко. Во-вторых, в замке уже одни только чапы. Ребят куда-то увели.
– Чёрт…
– Но колонна большая была. Так что, наверное, все остались живы. Ну, почти все.
– Ты видел, что ли?
– Сверху.
– Ясно… И куда мы теперь?
– В Хайю, на север. Там наша база.
– В Хайе?!
– Ну да. Где лучше прятаться? – под носом у лисы…
Теперь собачий лай не прекращался ни на минуту. Видимо, под проливным дождём пустолайки не держали след, не то беглеца очень легко прихватили бы на открытом месте. А так они просто обозначали место погони, и выходило, что погоня взяла его в подкову и куда-то ведёт. И вот сейчас, сидя под нависающим валуном, прикрытый справа непроходимой зарослью местного терновника, Денис пытался перевести дыхание, согреться – и собраться с мыслями. Если по карте, то ведут его, похоже, вот в это ущелье, из которого, вполне может оказаться, нет выхода. Ручей вот здесь помечен как водопад…
Прорваться через линию погони можно в любую минуту – даже несмотря на то, что глушитель автомата поизносился и выстрелы, в общем, слышны. И в ближнем бою эти ребятки для него не противники, а шальную пулю можно получить случайно, – наподобие того, как подхватывают триппер. Что же, из-за этого и к девкам не ходить?..
Другое дело, куда податься после прорыва? Он стянул на себя столько сил партизан, что надеяться пройти сквозь все линии окружения, сквозь все эти районы, насыщенные и перенасыщенные людьми Чихо, – нереально.
Правильно было бы вызвать катер и не морочить себе и людям головы. Но теперь катер уже не вызвать – та самая шальная пуля превратила одну рацию в две, но неработающие. Это называется: довыпендривался.
Есть некоторая надежда, что Большой, обеспокоенный пропажей ценного кадра – или хотя бы ценного прибора, – сам организует поисковую экспедицию на небольшой высоте, а он, Денис, как раз в это время смелыми действиями заставит врага обозначить огнём его, Дениса, местонахождение, после чего Большой применит «белый свет» – и «милый дедушка, ты забрал меня отседова…»
Как во всякой утопии, в этой было рациональное зерно. Небольшое, но было. Другое дело, что путь к зерну следовало рыть сквозь тонны навоза.
Так что ничего пока не остаётся, только прятаться, скрываться, путать и заметать следы – и растягивать еду, добывать еду, думать про еду…
В этот маленький и странный, под потолок набитый всяческим барахлом магазинчик они с Кешей заходили частенько. На антикварный он не тянул – да и недолюбливала, признаться, Вита антикварные магазины с их стерилизованной мебелью, гнусной бронзой, чудовищными картинами в ещё более чудовищных рамах и надутым снобьём вместо нормальных продавцов. А здесь среди совершенно неликвидного барахла частенько попадались пусть совсем старенькие и потрёпанные, но настоящие вещи из далёкой прошлой, а то и позапрошлой жизни. Получалось что-то среднее между выставкой наглядных пособий для Кеши и обнищавшей кунсткамерой. Попросту лавка старьёвщика – совсем ещё молодого парня, пожалуй, что инвалида: сильно приволакивал при ходьбе ногу и заикался вплоть до полной алексии. Но Кеше он неизменно радовался… и Вита испытывала смутные подозрения, что некоторые совершенно безнадёжные вещи появляются на полках именно в расчёте на котёнка.
– Кеш! Смотри, выварка!
– Такая большая кастр-р-рюля?
– Совсем не кастрюля. Эта штука нужна была, чтобы стирать бельё.
Кеша вскочил на прилавок, заглянул внутрь огромной эмалированной ёмкости.
– У неё же моторчика нет, – удивился он. – Отломался?
– Не было у неё моторчика никогда. В неё наливали воду, клали бельё, стругали мыло и кипятили на плите. Или даже на печке, если плиты не было. У нас на даче такая была. Бабушка в ней стирала. Жуткая штука.
Кеша напряг воображение: