Шрифт:
Лесков Николай Семенович
Маленькая ошибка
Секрет одной московской фамилии
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Вечерком, на Святках, сидя в одной благоразумной компании, было говорено о вере и о неверии. Речь шла, впрочем, не в смысле высших вопросов деизма или материализма, а в смысле веры в людей, одарённых особыми силами предвидения и прорицания, а пожалуй, даже и своего рода чудотворства. И случился тут же некто, степенный московский человек, который сказал следующее:
– Не легко это, господа, судить о том: кто живёт с верою, а который не верует, ибо разные тому в жизни бывают прилоги; случается, что разум-то наш в таковых случаях впадает в ошибки.
И после такого вступления он рассказал нам любопытную повесть, которую я постараюсь передать его же словами:
Дядюшка и тётушка мои одинаково прилежали покойному чудотворцу Ивану Яковлевичу. Особенно тётушка, - никакого дела не начинала, у него не спросившись. Сначала, бывало, сходит к нему в сумасшедший дом и посоветуется, а потом попросит его, чтобы за её дело молился. Дядюшка был себе на уме и на Ивана Яковлевича меньше полагался, однако тоже доверял иногда и носить ему дары и жертвы не препятствовал. Люди они были не богатые, но очень достаточные, - торговали чаем и сахаром из магазина в своём доме. Сыновей у них не было, а были три дочери: Капитолина Никитишна, Катерина Никитишна и Ольга Никитишна. Все они были собою недурны и хорошо знали разные работы и хозяйство. Капитолина Никитишна была замужем, только не за купцом, а за живописцем, - однако очень хороший был человек и довольно зарабатывал - всё брал подряды выгодно церкви расписывать. Одно в нём всему родству неприятно было, что работал божественное, а знал какие-то вольнодумства из Курганова "Письмовника". Любил говорить про Хаос, про Овидия, про Промифея и охотник был сравнивать баснословия с бытописанием. Если бы не это, всё бы было прекрасно. А второе - то, что у них детей не было, и дядюшку с тёткой это очень огорчало. Они ещё только первую дочь выдали замуж, и вдруг она три года была бездетна. За это других сестёр женихи обегать стали.
Тётушка спрашивала Ивана Яковлевича, через что её дочь не родит: оба, говорит, молоды и красивы, а детей нет?
Иван Яковлевич забормотал:
– Есть убо небо небесе; есть небо небесе.
Его подсказчицы перевели тётке, что батюшка велит, говорят, вашему зятю, чтобы он богу молился, а он, должно быть, у вас маловерующий.
Тётушка так и ахнула: всё, говорит, ему явлено! И стала она приставать к живописцу, чтобы он поисповедался; а тому всё трынь-трава! Ко всему легко относился... даже по постам скоромное ел... и притом, слышат они стороною, будто он и червей и устриц вкушает. А жили они все в одном доме и часто сокрушались, что есть в ихнем купеческом родстве такой человек без веры.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Вот и пошла тётка к Ивану Яковлевичу, чтобы попросить его разом помолиться о еже рабе Капитолине отверзти ложесна, а раба Лария (так живописца звали) просветити верою.
Просят об этом вместе и дядя и тётка.
Иван Яковлевич залепетал что-то такое, чего и понять нельзя, а его послушные жёнки, которые возле него присидели, разъясняют:
– Он, - говорят, - ныне невнятен, а вы скажите, о чём просите, - мы ему завтра на записочке подадим.
Тётушка стала сказывать, а те записывают: "Рабе Капитолине отверзть ложесна, а рабу Ларию усугубити веру".
Оставили старики эту просительную записочку и пошли домой весёлыми ногами.
Дома они никому ничего не сказали, кроме одной Капочки, и то с тем, чтобы она мужу своему, неверному живописцу, этого не передавала, а только жила бы с ним как можно ласковее и согласнее и смотрела за ним: не будет ли он приближаться к вере в Ивана Яковлевича. А он был ужасный чертыханщик, и всё с присловьями, точно скоморох с Пресни. Всё ему шутки да забавки. Придёт в сумерки к тестю - "пойдем, - говорит, - часослов в пятьдесят два листа читать", то есть, значит, в карты играть... Или садится, говорит: "С уговором, чтобы играть до первого обморока".
Тётушка, бывало, этих слов слышать не может. Дядя ему и сказал: "Не огорчай так её: она тебя любит и за тебя обещание сделала". А он рассмеялся и говорит тёще:
– Зачем вы неведомые обещания даёте? Или вы не знаете, что через такое обещание глава Ивана Предтечи была отрублена. Смотрите, может у нас в доме какое-нибудь неожиданное несчастие быть.
Тёщу это ещё больше испугало, и она всякий день, в тревоге, в сумасшедший дом бегала. Там её успокоят, - говорят, что дело идет хорошо: батюшка всякий день записку читает, и что теперь о чём писано, то скоро сбудется.
Вдруг и сбылось, да такое, что и сказать неохотно.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Приходит к тётушке средняя её дочь, девица Катечка, и прямо ей в ноги, и рыдает, и горько плачет.
Тётушка говорит:
– Что тебе - кто обидел?
А та сквозь рыдания отвечает:
– Милая маменька, и сама я не знаю, что это такое и отчего... в первый и в последний раз сделалось... Только вы от тятеньки мой грех скройте.
Тётушка на неё посмотрела да прямо пальцем в живот ткнула и говорит:
– Это место?
Катечка отвечает:
– Да, маменька... как вы угадали... сама не знаю отчего...
Тётушка только ахнула да руками всплеснула.
– Дитя моё, - говорит, - и не дознавайся: это, может быть, я виновата в ошибке, я сейчас узнать съезжу, - и сейчас на извозчике полетела к Ивану Яковлевичу.
– Покажите, - говорит, - мне записку нашей просьбы, о чём батюшка для нас просит рабе божьей плод чрева: как она писана?
Приседящие поискали на окне и подали.
Тётушка взглянула и мало ума не решилась. Что вы думаете? Действительно ведь всё вышло по ошибочному молению, потому что на место рабы божьей Капитолины, которая замужем, там писана раба Катерина, которая ещё незамужняя, девица.
Жёнки говорят:
– Поди же, какой грех! Имена очень сходственны... но ничего, это можно поправить.
А тётушка подумала: "Нет, врёте, теперь вам уж не поправить: Кате уж вымолено", - и разорвала бумажку на мелкие частички.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Главное дело, боялись: как дядюшке сказать? Он был такой человек, что если расходится, то его мудрено унять. К тому же он Катю меньше всех любил, а любимая дочь у него была самая младшая, Оленька, - ей он всех больше и обещал.
Думала, думала тётушка и видит, что одним умом ей этой беды не обдумать, - зовет зятя-живописца на совет и всё ему во всех подробностях открыла, а потом просит:
– Ты, - говорит, - хотя неверующий, однако могут и в тебе быть какие-нибудь чувства, - пожалуйста, пожалей ты Катю, пособи мне скрыть её девичий грех.