Чтение онлайн

— Теперь меня уже вовсе не удивляет, что вы работали в Реввоенсовете, — сказал я. — Выступали против царя как непокорная.

— Слишком громко в отношении меня. Знаете, пока у меня были глаза, очень любила живопись. После гимназии я окончила музыкальное училище и литературные курсы при университете. Хорошо пела, танцевала. Еще в гимназии учитель танцев, итальянец, уговаривал поступить в театр.

— Сбежать из гимназии? — улыбнулся я. — Сбежать, как в лучших традициях… с гусаром или вот с учителем танцев.

Елена Дмитриевна легко и прекрасно засмеялась.

Я давно понял, что она любит и ценит юмор и что подобная форма общения для нее радостна. Елена Дмитриевна удивительно молода. Что это? Дисциплина? Воспитание? Характер? Нам кажется — все вместе.

— Я пела красноармейцам в Хамовнических казармах. В Москве. Кажется, эти казармы до сих пор существуют. Выступала и в Саратове, помню. Пела под духовой оркестр старинные русские романсы и современные песни.

— Звучало красиво?

— Да. Очень. Пела много по радио, это уже позже. Меня записали на пластинки. Где-то лежат. Совсем недавно видела. Я еще делала искусственные цветы из лоскутков и перьев.

Елена Дмитриевна задумалась:

— Незабываемое время молодости, новизны… Я должна была ехать через всю страну, тоже с песнями, на агитпоезде, но заболел сын, и нельзя было его маленького оставить.

Живет Елена Дмитриевна скромно. Я бы добавил — чрезвычайно скромно. Овальный стол, за которым мы сидели и ножки которого связаны веревочкой, чтобы окончательно не развалился, простая никелированная кровать, туалетный столик с надколотым зеркалом, настольная лампа, телефон, будильник с покосившимся железным куполом-колокольчиком, отрывной календарь и вот неприхотливые венские стулья.

На столе лежит небольшая, на десяти страницах машинного текста, рукопись; приготовлена для нас — родословная роспись Кологривовых. Начинается роспись словами: «Культурная жизнь Москвы обогатится открытием нового музея Пушкина на Арбате. Владетелями дома были Никанор Никанорович Хитрово и его жена Екатерина Николаевна, урожденная Лопухина. Скончалась в 1858 году. Необходимо отметить, что в Москве в настоящее время живет правнучка владельцев арбатского дома Елена Дмитриевна Гутор, урожденная Кологривова».

Лежала на столе возле телефона и обычная школьная тетрадь. На обложке тетради плакатными буквами была надпись — «АДРЕСА»: записная книжка Елены Дмитриевны. Плакатные буквы Елена Дмитриевна разбирает с помощью лупы. И я ей уже писал такими плакатными буквами письма.

— Вижу все расплывчато. Закипающий чайник, как говорится, ловлю слухом. Больше всего боюсь пропустить, когда начинает закипать молоко. Не смотреть же мне на него в лупу! — Улыбнулась, и в улыбке ни малейшей жалобы на случившееся в последние годы, после смерти сына, самое главное для нее несчастье — одиночество.

Ничего не может быть безжалостнее этого людского несчастья, обладающего несмолкающими напоминаниями и воспоминаниями.

В углу комнаты на двух, сдвинутых вместе низеньких, обветшалых креслах — свертки. Сложены один на другой, горкой.

— Приготовила для музеев. Все, что у меня еще осталось исторического.

Исторические ценности были просто завернуты в газеты, и в этой простоте — величие простоты Елены Дмитриевны, ее жизненная позиция.

— Елена Дмитриевна, расскажите историю портрета прабабушки. Портрет передавался по наследству? К вам он как попал?

— У прабабушки были дочери. Одну из них звали Дарья. Она вышла замуж за Николая Степановича Кологривова. Это мои дед и бабушка. Другая дочь — Софья. Она была хорошей пианисткой. Вышла замуж за Дмитрия Долгорукова. Родилась дочь Катя, двоюродная сестра моего отца. Я ее звала тетей Катей. У тети Кати, у последней, и хранился портрет. Тетя Катя жила в Москве и была хранительницей всего московского нашей семьи, или, правильнее сказать, рода. Наших родословных реликвий. Портрет быстро стал реликвией, потому что был связан с Пушкиным. Тетя Катя умерла в 1920 году. Мы ее похоронили на кладбище Донского монастыря. Портрет перешел ко мне.

— В вашей семье было какое-нибудь предание? Какая-нибудь легенда?

— Недостаточно того, что в доме моей прабабки Лопухиной-Хитрово жил Пушкин? У меня сохранились многие вещи из времен прабабушки. Книжка-дневник, которую она вела с 1816 года. Книжка в музее на Кропоткинской, ждет часа, чтобы ее поместили в музей-квартиру на Арбате. Там же и дорожная «писчебумажная» шкатулка. Была у нас в семье такая шкатулка. В ней — флаконы для чернил и песка, перья, бумага. В детстве я писала из флакона-чернильницы, можно сказать, чернилами пушкинских лет и посыпала бумагу, сушила чернила, песком. Баловалась.

Елена Дмитриевна радуется прошлому, но не подчинена ему. Живет нынешней жизнью и тем максимумом, который предоставлен возрастом и зрением.

Тоже жизненная позиция.

— Немного песка осталось и для музея, — шепнула Елена Дмитриевна и откинулась на венском стуле от своего легкого, прекрасного смеха.

Я видел в музее шкатулку и памятную книжку. Дорожная шкатулка деревянная, с чернью. Открываешь крышку, и получается маленький письменный стол, да еще и с красным сукном. Если «приподнять» сукно за перегородкой стоят флаконы для чернил и песка, лежат перья и бумага. Все это теперь находится в квартире Пушкина на Арбате.

На овальном столе присутствует еще 6x9 фотография в превосходной сафьяновой рамке — Елена Дмитриевна гимназистка, в белой, с присборенным воротом, с вшитым широким кружевом на рукавах, легкой, весенней кофточке. Волосы на висках зачесаны назад, над лбом — приподняты. Никаких украшений — брошек, серег: гимназисткам запрещалось носить даже часы, но Елена Дмитриевна их носила — часы были на очень длинной цепочке, и Елена Дмитриевна прятала их в маленьком потайном карманчике.

— В гимназии я училась в Царском Селе, — Елена Дмитриевна догадалась, какую я держу в руках фотографию.