Чтение онлайн

Был день мальчишника, 17 февраля, спустя 158 лет. За окном длинный безветренный снег. Связывает, соединяет настоящее с прошлым. И нас с нами же.

Полностью назывался Московским университетским благородным пансионом. Простые крашеные полы, простые зеленые скамейки и учебные столы. Простые учебные коридоры и холодные каменные лестницы. Помещался на Тверской улице между двумя Газетными переулками. Теперь на этом месте здание Центрального телеграфа угол улицы Горького и Огарева. Здание было «в виде большого каре, с внутренним двором и садом».

Я вхожу в современное здание Центрального телеграфа. Зачем? Никакой определенной цели не имею. Что общего между этим современным зданием из нашей эпохи и зданием — прежде здесь стоявшим. И тем не менее я тут.

Иду по огромному залу. На дверях бронзовые ручки, дубовые столы, и на них эбонитовые чернильницы. Табуреты тоже дубовые. В зале принимают международные телеграммы, торгуют почтовыми конвертами и марками, принимают международные письма, выдают денежные переводы. В день выпуска продают новые почтовые марки для филателистов. На стене — большая чеканка: старинная почтовая карета. Под потолком сотни трубок дневного освещения. Надпись: «Выдача корреспонденции до востребования». Вижу окошко — выдача корреспонденции на букву «Л». Я подошел. За окошком молодая девушка в спортивном с орнаментом свитере, похоже, недавняя школьница. Хочется помечтать, спросить: «На фамилию Лермонтов — можно востребовать? Михаил Лермонтов». — «Михаил Лермонтов?.. — удивленно переспросит недавняя школьница. — Михаил Юрьевич?» — «Да. Если уже прибыла почтовая карета».

Лермонтов приходил сюда с Молчановки. К восьми часам утра. Здесь стоял дом, в котором было учебное заведение, похожее на Царскосельский лицей. Пансион имел такие же привилегии. Учились шесть лет. В учебном курсе были — математика, физика, география, история, юридические дисциплины, рисование, музыка, танцы. Изучали латинский и греческий; курс военных наук. Но «над всем господствовало «литературное направление».

— Лучшие профессора того времени преподавали у нас в пансионе, — вспоминает один из воспитанников.

Издавались в пансионе рукописные альманахи и журналы. Бывший студент Московского университета Василий Степанович Межевич — журналист, сотрудник «Северной пчелы» — отметит:

— Из этих-то детских журналов… узнал я в первый раз имя Лермонтова.

Имени еще не было, а была подпись «L».

В зимние каникулы устраивались в зале пансиона театральные представления. Если в Царскосельском лицее ученики играли в парламент, то здесь, в Москве, проводились заседания, на которых ученики произносили речи «о разных, большею частью нравственных предметах». Или разбирали критически «собственные свои сочинения и переводы, которые должны быть обработаны с возможным тщанием». Судили «о примечательнейших происшествиях исторических», а иногда читали также по очереди «образцовые отечественные сочинения в стихах и прозе с выражением чувств и мыслей авторских и с критическим показанием красот их и недостатков». Лермонтова поглощала история войны 1812 года и события, связанные с восстанием декабристов, пароль которых был — честь, польза, Россия. Выпускниками пансиона были Жуковский и братья Тургеневы (Александр Иванович Тургенев и Жуковский сидели вместе за учебным столом, подружились и не изменили дружбе до конца своих дней). Также выпускниками были — Грибоедов, Тютчев, Александр Раевский. Учились декабристы Никита Муравьев, Якушкин, Каховский, Якубович, Вольховский. В пансионе младший поэт получил свои первые «вывески премудрости». За сочинения и успехи в истории — ему присужден первый приз. Любимый наставник Лермонтова, преподаватель Алексей Зиновьевич Зиновьев о своем питомце:

— Как теперь смотрю я на милого моего питомца, отличившегося на пансионском акте… Среди блестящего собрания он прекрасно произнес стихи Жуковского «К морю» и заслужил громкие рукоплескания. — И Зиновьев продолжает: — Он прекрасно рисовал, любил фехтование, верховую езду, танцы, и ничего в нем не было неуклюжего: это был коренастый юноша, обещавший сильного и крепкого мужа в зрелых летах.

Спустя тринадцать лет после гибели Лермонтова магистр словесных наук Семен Егорович Раич:

— Под моим руководством вступили на литературное поприще некоторые из юношей, как-то: г. Лермонтов…

Это было время, когда юный Мишель мог писать стихи, стоя на коленях перед стулом.

Бывший пансионер декабрист В. Ф. Раевский сказал:

— Московский университетский пансион приготовлял юношей, которые развивали новые понятия, высокие идеи о своем отечестве, понимали свое унижение, угнетение народное. Гвардия наполнена была офицерами из этого заведения.

Дух вольнодумства, свободомыслия, охвативший пансион, беспокоил Николая I. «Голубоглазый генерал» Бенкендорф доложил императору, что среди воспитанников пансиона встречаем многих, мечтающих о революциях и верящих в возможность конституционного правления в России.

Николай I вначале заменил руководство пансиона, но это желаемого результата не дало. И только после посещения императором учебного заведения 11 марта 1830 года пансион был лишен всех своих привилегий и преобразован в казенную гимназию.

Мишель Лермонтов, с разрешения правления Московского университета, после сдачи необходимых экзаменов был принят в университет на нравственно-политическое отделение. И в этот год ему исполнилось шестнадцать, и он надел темно-зеленую с малиновым околышем студенческую фуражку.

Дом на Малой Молчановке, что у Симеона Столпника. Светятся огни в его окнах. На первом этаже в большой гостиной на занавеске видна тень: Мишель держит на плече скрипку, играет. На диване — томик Байрона на английском языке. Лермонтов только что перечитывал Байрона и оставил томик на диване. На стене, над диваном, большой портрет матери. Мать смотрит на сына своим тихим взором, в котором с юности поселились печаль и болезнь. Горькая зависимость от судьбы.

Дом деревянный, и кажется, что он, как скрипка, чуток к малейшему движению смычка. Музыка проникает в его глубины, и дом живет, дышит, охваченный энергией мелодии.

Звучит, набирает силу скрипка. Набирает силу в этом доме и поэт. Он создаст здесь чуть ли не вдвое больше стихов, чем в последующие годы жизни.

И сейчас, в наши дни, в большой гостиной лежит скрипка, лежат ноты. На диване — томик Байрона. На стене, над диваном, портрет матери и еще портрет бабушки. Стоит на рояле ваза для цветов. Небольшая. Хрустальная. Она привезена из дома Верзилиных в Пятигорске. Дома, в котором Мартынов затеял ссору с Лермонтовым. Стоит ваза — свидетель, обвиняющий убийцу в убийстве. О вазе вам всегда расскажут заведующая музеем на Молчановке Валентина Брониславовна Ленцова, или старший научный сотрудник Светлана Андреевна Бойко, или Митя Евсеев, которого мы называем Димитрием.

А в тот далекий вечер Лермонтов играл на скрипке. Бабушка, Гвардии поручица, слышала из своей комнаты, как он играл. Мишель играл свое настроение? Свою молодость? Влюбленность? А может, неудовлетворенность в любви? Сохранилась фраза тех лет, тех дней: «Музыка моего сердца была совсем расстроена нынче…» Он еще не знал, что ждет его впереди, какие серьезные испытания.

Буква «Л» — до востребования. Едет старинная почтовая карета, везет письма Лермонтова с кавказской войны. Почтовые кареты в нашу войну, Отечественную! Каждое письмо — тоже беда или счастье, но и счастье-то относительное…