Мальчик девочку искал
Шрифт:
Далее сообщалось, что сдвижение материка в западном (с некоторым отклонением к северу) направлении можно было предвидеть еще давно. Однако сотрудники императорской обсерватории не проявили необходимой бдительности, не заметили вовремя смещения светил и не предупредили население. Это и явилось причиной паники и нелепых слухов. За безответственное отношение к своим обязанностям директор обсерватории, главный императорский астроном и географ профессор Никус Трипалка императорским указом освобожден от своей должности и посажен под арест. Его ждет судебное разбирательство. А всё остальное – в полном порядке, дорогие граждане Тыквогонии. Живите без тревог и готовьтесь к сбору летнего урожая тыкв…
– Во всех газетах одно и то же, – зевнул Авка.
– Кроме этой… – Гуська выдернул из клетчатого кармана на трусиках сложенный желтый лист. Это была газета под названием "Чистая правда, вам говорят!" Независимое и не подчиненное императорской цензуре издание. Его распространяли не почтальоны, а нанятые редакцией громкоголосые мальчишки. На первой странице "Чистой правды" крупными буквами было напечатано, что всякие призывы к спокойствию – чушь на тыквенном масле. Что император проморгал приближение катастрофы, вот и призывает всех не волноваться. Да еще сваливает вину на несчастного директора обсерватории. Он отправит беднягу на бессрочную каторгу, а сам на своем королевском тыквокате удерет на главную вершину Тыквогонии – гору Золотой Пуп, куда, конечно же, не доберутся воды всемирного потопа.
– Ой-ёй-ёй… – тихонько сказал Авка. И скорчился от нового, похожего на сверлящую зубную боль страха.
– Да чепуха же это! – весело успокоил его Гуська.
– Что – чепуха?
– Ну, разве можно забраться на Золотой Пуп на тыквокате? Они даже на Горке буксуют!
– При чем здесь тыквокат? При чем здесь Пуп? Я про главного астронома… про Никуса Трипалку. Его же – на каторгу. А он же ни в чем не виноват!
– А… почему не виноват? – глупо сказал Гуська.
– Ну, как он мог всё это предвидеть?! Откуда он знал, что какой-то Август Головка свалится в подземный мир и уговорит китов…
– Не ты ведь их уговорил, а этот… Половинкус.
– Уко Двуполовинус. А я – его…
Авка беспомощно сел на пол у подоконника. Гуська – рядом. Попытался заглянуть в Авкино лицо. Спросил шепотом:
– И что теперь?..
Авка горестно шевельнул плечами.
Гуська неуверенно сказал:
– Ведь никто в Тыквогонии не знает, что всё это из-за тебя. Только я знаю. Но я же никому же никогда не скажу…
– Ты-то не скажешь, – благодарно и печально прошептал Авка. – А сам-то я… если из-за меня человека на каторгу…
Гуська ткнулся носом в побитые на Горке колени. Все тыквогонские школьники, даже в первых классах, знали, что сваливать свою вину на другого – гугнига. И если из-за тебя сильно пострадал невиноватый – будешь ты бзяка с отпадом до конца жизни. А здесь… здесь вообще получится бзяка всемирного масштаба.
– Авка… давай признаемся, что это мы вдвоем. Я ведь тебе помогал…
– Спасибо, Гусенок, – всхлипнул Авка. – Ты вот что… Если там, на каторге, разрешают свидания, ты меня навещай иногда, ладно? И… если материки соединятся, разыщи Звенку. Пусть она меня тоже хоть разок навестит…
– Авка, маленьких ведь не отправляют на каторгу! Ну… может, еще раз пошлют к баронессе, вот и все!
Авка всхлипнул опять. Наивный ребенок Гуська…
– Маленьких за м а л е н ь к и е провинности не отправляют на каторгу. А если т а к а я…
– А какая такая? Ничего же плохого не случилось! Нету никакого преступления!.
– Ну да! А с двигать с места всю землю без разрешения императора – разве не преступление? – Это Авка будто не сам сказал, а услышал безжалостного прокурора в темно-лиловой мантии и с золотым тыквогонским гербом на груди. Как на картинке в учебнике "Основные законы Тыквогонии".
Гуська раздумчиво постукался о коленки лбом.
– Авка… а давай признаемся… императору!
– Кому-у?!
– Прямо его величеству! Все же говорят, что оно… то есть он самый умный, самый добрый, самый справедливый. А если он такой, то он же во всем разберется! И поймет, что ты… что мы не виноваты!
– Разбирается не император, а судьи, – скорбно вздохнул Авка.
– Но если они скажут, что мы виноваты…
– Не мы, а я…
– …Если скажут, что виноваты, император, может быть, помилует! За честное признавание! – Гуська хотел сказать, конечно, "чистосердечное признание".
Да, он и правда наивный Гусенок… Но… может быть, не совсем наивный? По крайней мере было в его словах что-то… какая-то капелька надежды.
– Ох ты Гуська… Ну кто меня пустит к императору?
– А знаешь что? Надень мои барабанщиковые штаны! Скажешь, что из барабанной команды и пройдешь во дворец!
– Да кроме штанов-то еще мундир нужен! И барабан! И вообще… Думаешь, любого барабанщика пустят к его величеству? Данька Белоцвет говорил, что надо кучу всяких паролей знать, чтобы попасть в императорские покои…
– А давай поговорим с Данькой! Может, он знает эти пароли!
– Если и знает, разве скажет? Он же не имеет права!
– Ну, может, что-то посоветует!
Гуська был прав. Не сидеть же просто так! Когда ищешь выход из беды, на душе все-таки легче! Авка пружинисто вскочил.
– Пошли!.. Ой, подожди минуту! Может, Мукка-Вукка тоже что-то посоветует!
Черепаху опять выволокли из-под кровати. Но она ничего советовать не стала. Правая голова ее вообще спала, болталась на шее, и глаза были под пленками. А левая вяло пробормотала, что каждый, кто заваривает кашу всепланетного масштаба, должен расхлебывать сам.
– Я тебя предупреждала…
Авка с досады тряхнул двухголовое создание так, что из-под панциря вылетел и больно стукнул по ноге колючий орден. Авка сунул его в карман. Задвинул Мукку-Вукку ногой под кровать.
– Гуська, идем искать Даньку!
– Лишь бы он был не на дежурстве!
Микрочих
К счастью, Данька оказался дома. Вернее, на своем заросшем лопухами дворе.
Посреди двора стоял обширный, но покосившийся дом с облупленными колоннами – фамильное поместье. Когда-то Данькина семья жила, не зная бедности, но три года назад его отец, капитан конной гвардии Григус Белоцвет простудился на маневрах и умер. Теперь жили на отцовскую пенсию и Данькино придворное жалование. Было оно "еле поели да ложку облизали", потому что считалось – служить при дворце и без того большая честь. Но все же без этих денег было бы совсем худо. Данькина мама и так едва сводила концы с концами: ведь были у Даньки еще два брата и две сестренки, все меньше его.