Чтение онлайн

Он снова нащупал пистолет в заднем кармане. Эта маленькая плоская штуковина порождает в нем чувство горькой уверенности в своей способности защищать собственную жизнь даже ценой чужой жизни. А ведь Деана, да, да, именно Деана, воспитывал его в духе благородства и справедливости, в духе доброжелательности к другим. Но разве сам Деана не показал себя неблагородным и несправедливым? Поэтому он, Макс, имеет полное право не щадить своих преследователей. Подставлять другую щеку, когда тебя бьют, не только глупо, но порой и бесчеловечно. Если тебе нанесли оскорбление, то повториться это не должно. Впрочем, разве сейчас можно говорить об оскорблении? Разве покушение на его жизнь можно сравнивать с обидой, сколь бы тяжкой она ни была?

Нет, он имеет моральное право и просто на защиту - бегство и на крайнюю меру - убийство во имя самоспасения.

Над его головой колышутся ветви, от резких порывов ветра срываются и падают наземь листья, и на востоке уже занимается заря. В гнездах зашевелились птицы, где-то вдали запел петух.

Макс шагает в постепенно редеющей тьме, и с каждым шагом растет надежда, что на рассвете он доберется до подножия холма, где как-то во время прогулки он обнаружил небольшую пещеру и замаскировал вход в нее ветками. Там его ждут книга и начатая пачка печенья. Там он отсидится до наступления ночи, а потом одолеет холм, заграждение с колючей проволокой и вырвется на свободу, наконец-то вырвется на свободу...

Двойная спираль, каждое кольцо в цепи - двойная спираль, черная и белая, а цепи, словно жала змей, тянутся от огромного сосуда. А может, это вовсе и не спирали, а две змеи, одна черная, другая белая. Нет, то не змеи, а цепи, образующие два завитка. Оба они уходят куда-то в бесконечность от прозрачного сосуда, в котором бурлит похожая на желатин жидкость. В сосуде, а может над ним, клубится темно-серое облачко, и от него протянулась двойная цепь, черная и белая, словно дорога, уходящая вдаль, и невозможно даже вообразить, где она кончается. Прозрачный сосуд, и от него спиралью змеятся дороги-цепи.

Двойное кольцо, и на него нанизывается еще черное и белое, и еще. Десятки, сотни цепей сбегают вниз, тянутся вверх, влево, вправо, насколько хватает глаз. И между каждой цепью - пустое пространство, крохотное и одновременно необъятное. Разве пространство может быть крохотным и в то же время необъятным? Но он же отчетливо видит и каждое кольцо в отдельности, и всю необъятную махину цепей, берущих свое начало в сосуде, вечном источнике жизни. Ничто не создается, ничто не уничтожается. Но если ничего не создано, то зачем же уничтожать его, Макса? А если ничто не уничтожается, то к чему было его создавать? Что, если он вообще не был создан и, следовательно, не поддается уничтожению? И если все-таки создан, то кем и для чего?

Нуклеиновая кислота, хромосомы, рибонуклеиновая кислота, биосинтетин, гены, метаболические реакции, цепи... кровь, нервы, костяк, мускулы, ногти, волосы, цепи, которые генетически умножаются, новые цепи, параллельные первым, смыкаются с вертикальными цепями, образуя бесконечную решётку, черную и белую, черную и белую... Непонятно, как они могут быть параллельными и одновременно исходить из одной и той же точки, из сосуда жизни? Он протягивает указательный палец к этой решетке, хочет проверить ее прочность, палец вонзается в сплетение колец. И сразу же цепи сомкнулись вокруг костяшек пальцев, запястья, локтя, обвились вокруг спины. Вот они уже обхватили его руки, ноги, сжимают тело все сильнее, все неумолимее.

Но кто-то в белом халате подходит к сосуду и обеими руками начинает вычерпывать из него желатинообразную массу. Цепи лопаются с адским треском, разрывая ладонь, руки, ноги, все его тело. Он, Макс, больше не существует, но почему-то отчетливо сознает это. Деана, да, да, это Деана безумными глазами глядит в небо, ищет луну, но и она исчезла, растворилась во тьме. Ничего, кроме безбрежной тишины и тьмы, - если только тьма еще существует, черная точка в пространстве, готовая в любой миг взорваться пистолетным выстрелом...

Где-то совсем рядом грохнул выстрел. Макс вскочил и ошалело уставился в темноту. Значит, он жив, жив. А цепи, а жидкость в сосуде? Новый выстрел... Ружейный. Его нашли и хотят запугать. Но зачем им было стрелять? Они преспокойно могли убить его во сне, беспомощного, неспособного сопротивляться.

Впрочем, разве Деана уже не умертвил его, вычерпав из сосуда жидкость и разрушив цепи жизни? Умертвил его во сне, точнее в сновидениях, если верно, что раньше он видел сны, а теперь проснулся. А может, наоборот - прежде он бодрствовал, а теперь грезит наяву? Он вконец запутался.

– Посмотри-ка, он рядом.

Незнакомый голос звучит спокойно, уверенно, словно преследователь окончательно убедился, что добыча у него в руках.

Так, значит, все кончено, его нашли.

Выйти и сдаться? Покорно, без всякой борьбы? Сколько их? Пистолет - жалкая игрушка в сравнении с их оружием. А может, лучше вступить в переговоры? Но захотят ли они его выслушать?

– Возьмем ее живьем?

"Почему "ее", а не "его"?"

Голоса звучат совсем близко от его замаскированной ветками пещеры.

– Какая маленькая нора!

– Она выбежит вон отсюда!

Это же голоса трех сыновей химика Бальдинелли! Они пщут не его, а лисицу, за которой безуспешно охотятся каждое утро. Вероятно, они обнаружили поблизости ее нору. Что, если они начнут рыскать вокруг и увидят пещеру? Надо затаиться и терпеливо ждать - густой кустарник у входа в пещеру надежно укроет его. В пещере темно, снаружи проникает лишь бледная полоска света. Мальчишки, наверно, притаились сейчас у норы.

– Ее нужно выкурить. У тебя есть спички?

– Да, но где взять бумагу?

– Наломай побольше веток.

– Они мокрые.

– Тише вы, лису спугнете.

– Ей все равно не удрать. Ведь мы стережем вход.

Один из мальчишек подобрался к самой пещере, ломает сухие ветки. Затрещали брошенные в костер ветки и сучья. Если сейчас выстрелить, решат, что это стрелял охотник. Но сумеет ли он застрелить всех троих? Кто-нибудь из ребят наверняка убежит и поднимет тревогу. А главное, на его совести будут три жизни. Вот до чего довел его Деана! Впрочем, сам-то господин профессор, верно, уничтожил не трех человек. А может, он, Макс, его первая жертва?