Чтение онлайн

И вот он стоит однажды у окошка амбара с зерном рядом с люком (в который на следующий день упадет при невыясненных обстоятельствах), долго всматривается в воду портового канала и невольно возвращается мыслью к той ночи в Дувре, когда он стоял на борту судна — примерно так же высоко над причалом — и, перегнувшись через поручень, внимательно смотрел, как медленно поднимается подвешенное на канатах кресло с его супругой на седьмом месяце беременности. И припомнилось ему, как он себя чувствовал в ту минуту, — несмотря на некоторое напряжение, он был спокоен и уверен, что все закончится благополучно.

«Это самый ценный груз, какой мне когда-либо довелось перевозить, — вспомнились ему его собственные слова, которыми он, посмеиваясь над самим собой, выражал свои чувства. — Он не родился в Англии, как я того хотел, — что ж, пусть родится в Гданьске. Я создам ему самые лучшие условия, дам приличное образование. С ранних лет будет ездить по всему миру, выучит языки, познакомится с традициями и обычаями других народов. Будет, даже больше, чем я, гражданином мира. Назову его Артуром».

А вот Иоанна после очередного раунда «выяснения отношений», когда неблагодарный потомок дошел до оскорблений, высказываясь о ней как о непотребной Гертруде, развратной и вероломной, разражается рыданиями и выбегает из гостиной, а потом, глотая слезы в спальне, вспоминает ту ночь, когда на разбитых дорогах Вестфалии у них сломалась ось коляски и ее нес на руках до гостиницы, ежеминутно опуская на землю, великан-астматик.

«О, почему у меня тогда не случился выкидыш!» — с тоской восклицает Иоанна. И, услышав слова успокаивающей ее дочери Адели, девушки доброй, но некрасивой, возвращается памятью в ту весну сразу после возвращения в Гданьск, когда она, став матерью, чувствовала себя самой счастливой женщиной на всю оставшуюся жизнь, а новорожденный сын казался ей самым прекрасным и чудесным ребенком во всем мире.

Короче говоря, в новелле я пытался показать призрачность человеческих надежд и ожиданий. Она была пронизана ощущением горькой безнадежности и глубокого неверия в то, что счастье может породить счастье или удержать его. «Мелодия жизни печальна, — утверждал рассказчик. — А если даже иногда она переходит в мажорную тональность, то все равно заканчивается минором. Удачный, радостный дебют всегда нужно рассматривать в перспективе эпилога».

Что касается меня, автора текста, сочинять эту историю мне доставляло удовольствие, а завершение работы принесло облегчение. Я будто освободился от чего-то. Избавился от тоски… неизвестно о чем. Нашел форму для выражения любовного порыва.

Не имело никакого значения, что рассказанная мною история была почти не связана ни с моей жизнью, ни с жизнью Мадам. Главное заключалось в другом: в результате точного попадания или удачного совпадения обстоятельств творчество стало для меня своеобразным медиумом — дало возможность выразить себя. Позволило приблизиться к недосягаемым вершинам, дало выход мыслям, чувствам и фантазиям, робкой пробой чего был всплеск воображения в кинотеатре, когда из-за занавесок я наблюдал Мадам и вдруг увидел всю ее жизнь в сжатом виде, как краткий очерк.

Я дал новелле ироничное название «Форма сбывшихся надежд, или Две сцены из жизни Артура Шопенгауэра» и пришел к заключению, что, пожалуй, излечился. Мысли о Мадам уже не причиняли мне боли. Если я чего-то и хотел, то только чтобы она прочитала мою новеллу.

Поэтому в начале нового учебного года я отправился в школу проверить, вернулась она или нет. Я почти не верил в ее возвращение, но хотел убедиться. Случилось, как я и предполагал. В школе царил хаос. К власти пришел Солитер — временно или навсегда. О «бывшей пани директор» никто со мной и разговаривать не хотел.

Свой рассказ я дал прочесть старому Константы. Он был приятно удивлен. Предложил кое-что исправить и сказал, что вещь можно публиковать. Рассказ вышел из печати примерно через полгода — в одном из литературных журналов, издававшихся в то время.

Закончив первый курс университета, я уже имел за плечами литературный дебют.

И тогда, а точнее говоря, после очередных летних каникул, в сентябре, когда мне исполнилось ровно двадцать лет, снова произошло нечто такое, что нарушило покой моей души.

На следующее утро после моего дня рождения из Франции пришла посылка — небольшой пакет. Однако принес ее не почтальон, а специальный рассыльный. Мне даже пришлось заплатить за доставку. Моя фамилия и адрес, как на пакете, так и на почтовом бланке, написаны были не от руки, а на машинке, а вместо обратного адреса стояла печать и логотип какой-то неизвестной мне фирмы. Поэтому, распаковывая таинственную посылку, я и понятия не имел, кто ее мог прислать и что в ней находится. Понятнее не стало, даже когда я развернул бумагу. В посылке находилась плоская черная коробочка с цветным портретом Моцарта в двухлетнем возрасте и сделанной золотом надписью: «Hommage `a Wolfgang Amadeus Mozart»! [256]

Меня будто толкнуло что-то, когда я открыл коробку.

Внутри на атласной подкладке лежало вечное перо — необыкновенно элегантное. На узком золотом колечке вокруг колпачка виднелись три слова: «Meisterstuck» [257] и «Mon Blanc».

Я остолбенел, все еще не веря собственным глазам. Ведь, в конце концов, доказательств не было.

Скоро я их нашел.

В конверте, приклеенном ко дну плоской коробки с авторучкой, находилась цветная почтовая открытка с видом на Монблан, а на ее «почтовой» стороне я увидел написанные карандашом знакомым мне почерком следующие слова:

Дрожащими руками я начал обследовать коробку: какое еще потайное отделение, кроме отделения для авторучки, может здесь находиться. Наконец я нашел его — «второе дно» — под черным passe-partout, подвижным, съемным. Там лежал листок картона с золотым обрезом, на котором я увидел шесть написанных чернилами от руки, почерком Мадам коротких рядов строк, изящно, каллиграфически выстроенных в тесную колонку: