Лжец
Шрифт:
– Сядь, причетник!
– говорит Кристиан и смаргивает.
– Что ты завтра прочтешь?
– Справься у себя в псалтыре! Третье воскресенье Великого поста. Текст первый.
– Значит, отрывок из Луки о нечистом духе, - говорит Кристиан, рассиявшись, как новехонький талер.
– Это я помню, про третье великопостное воскресенье, об эту пору как раз прилетает вальдшнеп.
– Бабьи сказки, - говорю я.
– Другие вот уверяют, что вальдшнеп прилетает на Пасху.
– Право слово, вальдшнеп, он прилетает после того, как Христос изгонит нечистого духа.
– Чего ж он так редко показывается?
– Потому как таится, - поясняет Кристиан.
– Все верно, стоит Христу изгнать нечистого духа, и вальдшнеп тут как тут.
Но вот наконец и Эльна. Я заказываю пару бутербродов и перебираюсь на "чистую половину", потому что сегодня вечером мне хочется побыть одному. Эльна заходит первой и включает свет. В этой унылой комнате - в трактире их две - столы застелены скатертями в желтую клетку, пол покрыт густым слоем лака, попахивает плесенью.
Свет бьет Эльне прямо в лицо. Черты у нее крупные, выражение - кислое. Еще более кислое, чем обычно, и я говорю:
– Эльна, иди посиди со мной немножко, раз ты не очень занята.
И тут же думаю про себя: ну зачем тебе это? Ладно бы ты собирался помочь ей, но ведь тобою движет всего лишь странническое желание присмотреться.
Подав на стол, Эльна усаживается напротив. Она светловолосая, полнотелая, с толстым загривком. Ей уже за двадцать. Когда я начал учительствовать на острове, она ходила в последний класс.
– Ты по-прежнему довольна своим местом?
– Да, - отвечает она, - довольна.
Я наслаждаюсь тем, что сижу здесь. Бездумно. Не ворочая мозгами. В Кутейной продолжают толковать о плоскодонках и вальдшнепах. Кристиан говорит:
– Скажи на милость, причетник мне не поверил.
– А по-моему, Эльна, ты не очень довольна, - замечаю я.
– Еще бы мне быть довольной.
– Девочка моя, что случилось?
Ах ты черт! Думай, прежде чем сказать, одергиваю я себя мысленно. Иначе не оберешься неприятностей, уж за этим-то дело не станет.
– Эльна, я вовсе не хочу вмешиваться.
Н-да. Ничего хуже я придумать не мог. Она сидит, хмуро уставясь в мою тарелку. Не шелохнется. Но я чувствую, как у нее подступает к горлу.
– Я так ждала вас, ждала, что вы придете, - говорит она.
Вот как? Я продолжаю жевать, с бесстрастным видом. Допиваю пиво. На нее не смотрю. А то она не выдержит. Когда говорят таким тоном, жди ливня. Где наболело, там не тронь!
– У меня будет ребенок.
– Вон оно что.
– Вы ведь знаете!
– Девочка моя, откуда же?
– Да нет, это я сморозила глупость. Потому что хожу и только об этом и думаю. Я никому еще не говорила.
Я достаю, не спеша набиваю трубку. Это одна из трубок, что пролежали у меня в неприкосновенности те несколько лет, когда приходилось довольствоваться бросовым табаком.
– Меня все тошнило и тошнило. Сперва я не хотела в это верить. Но пришлось. А рассказать было некому.
Я разжигаю трубку. Тяну время. Сейчас нужно быть начеку. Если я посмотрю на нее, она не выдержит. Она уже на грани. Это как с пластами рыхлого снега в горах. Одно помавание птичьего крыла, и в бездну сорвется лавина.
– Я жду в середине октября, - говорит она.
– В середине октября, значит.
– Но я совсем не такая, - произносит она сдавленным голосом.
– Я знаю.
– Тут много их перебывало, которые хотели бы, но я...
– Знаю, моя девочка, знаю.
Ну вот, трубка моя взяла и погасла. Уж не залежались ли эти трубки? Они прямо как неживые.
– Разве ты виноват, если полюбил кого-то?
– Конечно же нет.
– Многие были не прочь... со мной. Но никто из них не любил меня по-настоящему. Никто.
– Девочка моя, может, ты просто не догадываешься.
– Да нет, так оно и есть. Я некрасивая. Непривлекательная. Не то что некоторые. А теперь все будут перемывать мне косточки и тыкать пальцами. Трактирная девка! Чего от нее ждать!
– Только те, кто тебя не знает, Эльна. А вспомни-ка, как было с Аннемари. Она родила Томика. Ну посудачили об этом, так перестали же. Зато теперь у нее есть Томик.
– Так то Аннемари!
– ощетинилась Эльна.
– Ну еще бы! Она ведь вам нравится?
– Да. А ты ее недолюбливаешь. Почему?
– Может, и долюбливаю, - ответила она строптиво. Но из сердца ее ключом брызнула ненависть. Ненависть к девушке, которая красивее и лучше устроена. Да, ненависть эта разъедает глаза почище соленой влаги.
Открылась и со стуком захлопнулась входная дверь. Явился еще один посетитель и крикнул Эльну.
– Иду!
– недовольно отозвалась она. Однако не тронулась с места.
Помолчав, она сказала:
– Поймите, я знала, что этим кончится. Я всегда это знала.
– Давай-ка поживем и посмотрим, как оно будет.
Она подняла голову, поглядела на меня. Широкое ее, хмурое лицо было слегка оплывшее, в пятнах. Глаза - водянистые, чересчур светлые. Но была в них и капелька загадочности, и скрытая милота, самая капелька. Эльна как терновая ягода, которую еще не прихватило морозом.
Она знала, что все так кончится, говорит она. А я уверен в обратном. Да, детство у Эльны было безрадостное, мать свою она видела редко, воспитывалась у стариков. Да, Эльна - отнюдь не солнечное дитя. У нее такой угрюмый, сердитый вид, что она ни в ком не вызывает сочувствия, желания обогреть, защитить. Но ведь наверняка же она о чем-то мечтала. Она носит под сердцем чей-то плод. Она убеждена, что всегда верила в свою злую судьбу. Но это оттого, что сейчас ей так плохо. Ее злосчастье разбухает, раздувается во всю комнату. А я накидываю на него узду из легковесных, холодноватых и трезвых слов.