Любожид
Шрифт:
– А должон знать! – наставительно сказал Черненко. – Потому шо этот Кольцов знаешь на ком женат? На дочке артиста Херцианова!
И пока до Гольского дошло, что да, действительно он видел в деле отказника Ефима Герцианова разрешение его дочки Алины Кольцовой на отъезд ее отца в Израиль, в это время Черненко уже повернулся к Брежневу:
– Ты этого Херцианова помнишь? Он на Южный хронт приезжал с бригадой артистов, Ленина играл в пьесе. И ты с ним лично поддал тогда со страшной силой. Помнишь?
– Маленький такой, хлипкий? – спросил Брежнев.
– Ага! Маленький и хлипкий, а пьет как лошадь! Он тебя перепил тогда…
– Ну, ты скажешь! – обиделся Брежнев под громкий смех всех членов Политбюро и сдержанное хихиканье стенографисток. – Шоб какой-то жидок меня перепил, да ишо в те годы?!
– Ладно – ты его перепил, – легко согласился Черненко. – Но эхтот Херцианов, оказуется, усю жизнь мечтал сыграть якого-то короля всего мира. А ему эту роль так и не дали…
– Лира, – сказал Андропов.
– Шо? – переспросил Черненко.
– Лира он мечтал сыграть, – объяснил Андропов. – Пьеса есть такая – «Король Лир». Шекспир написал. Английский писатель.
– Шо я – Шехспира не знаю?! – обиделся Черненко и отмахнулся: – У него там усе короли, у йего пиесах…
Господи! – вдруг ужаснулся Гольский. «Шо я – Шехспира не знаю!» Неужели он, Гольский, потомственный дворянин, знаток иврита, Блока, Пастернака и Ахматовой, должен стоять навытяжку перед этими?! Ради них его дед давал деньги Ленину, Горькому и Орджоникидзе?
А Черненко между тем продолжал, обращаясь к Брежневу:
– Этот Херцианов, понимаешь, Ленина сыграл, так ему мало! Он еще короля мира хочет сыграть! А ему не дали. Так он ушел из театра в полный запой, понимаешь, и тоже подал на эмиграцию. – И Черненко повернулся к Гольскому: – Правильно я говорю?
Гольский кивнул – он уже вспомнил про папку Ефима Герцианова.
– Ну? – спросил Брежневу Черненко. – И шо дальше?
– А то, – сказал Черненко. – С одной стороны, на хер он нам нужен, пусть бы и катил у свой Израиль усяких там жидовских королей играть. Но с другой стороны, он же ж Ленина играл и с тобой водку пил. И когда в запой уходит, так зачинает не королей изображать, а это самое… Понимаешь?
– Шо? – не понял Брежнев.
– Ну, это самое… Хм… – Черненко выразительно показал глазами на стенографисток.
– Ну, говори вже – шо он там изображает? – не понял Брежнев.
– Ну, как вы с ним на пару по телехвонисткам Южного хронта ударяли. Он у ленинском гриме, а ты у своем…
– Ну да! – гордо сказал Брежнев под смех Политбюро. – Ну ударяли. Так шо?
– Так как же ж его выпустишь, сукина сына? – сказал Черненко. – Он же ж поедет в Америку, понимаешь, напьется и будет там это самое… тебя же, понимаешь, показувать!
– А-а-а… – дошло наконец до Брежнева. – Понятно. Ну, так шо ты предлагаешь? Конкретно?
– А то, – ответил Черненко. – Мы попросим эхтого режиссера Кольцова подумать о фильме про Ленина. Он, конечно, станет отпираться. А мы жать не будем. Дадим ему время подумать. А тогда этот полковник, – Черненко кивнул на Гольского, – устретится с его женой, дочкой Херцианова, и спросит: хочет она, шоб мы ее папашу выпустили или нет? Если хочет, так это… Кольцов делает нам кино за Ленина, а этот Херцианов пусть зашьет себе ампулу от алкоголя и едет к чертовой матери! А?
Все снова засмеялись такому остроумному ходу, а Брежнев сказал:
– Ты, Костя, жид просто! Умней жида, ей-богу!
А Черненко посмотрел на Гольского:
– Ну? Как думаешь, полковник? Уговорит Кольцова его жена сделать нам фильм про Ленина? За ради отца-то?
– Вот что, – вдруг сказал Федор Кулаков, про которого все как-то забыли в ходе веселья. – Я тут сидел и думал: до каких пор мы тут будем всей этой дребеденью заниматься? Кино снимать для каннских фестивалей и в еврейском дерьме копаться – кто из них больной, а кто Ландау? Что это вообще за политика такая? Если даже КГБ признает, что разрешение еврейской эмиграции было ошибкой и что это показало пример всяким татарам и чучмекам? А?
В колкой внезапной тишине, которая воцарилась при этих словах, Кулаков рывком оттянул узел галстука у себя на шее и выпростал этот галстук из-под воротника. Гольский невольно обратил внимание на его бычью шею и грудь. Было очевидно, что Кулаков только сейчас, спустя чуть не полчаса после обсуждения еврейского вопроса, понял, как лихо обвел его Андропов. Решением проблемы еврейской эмиграции будут теперь заниматься практики – КГБ и МВД СССР. А Кулаков, Долгих, Русаков, Игунов и все остальные идеологи борьбы с жидами должны заткнуться хотя бы до Олимпиады. И когда это дошло до Кулакова, он взорвался. Развернувшись к левому крылу стола, за которым сидели Демичев, Кузнецов, Русаков, Долгих и другие «молодые» члены и кандидаты в члены Политбюро, он сказал:
– Я так считаю: если анализ, который мы тут слышали насчет разложения страны из-за этой эмиграции, если это научный анализ – а он научный, потому что другого результата от игры с жидами и ждать нечего, – то это полная катастрофа продолжать такую политику! Это через десять лет всю страну к чертям разложит, и никакая Олимпиада нам уже ни к херам будет. Тот, кто этого сегодня не видит, тому уже нельзя руководить ни страной, ни партией! Партия должна немедленно взять страну под контроль, пока не поздно! А не кино снимать!
И Кулаков стал накручивать галстук на свой мощный кулак, словно сдерживая себя от рукопашной драки.
Но теперь самым интересным был уже не Федор Кулаков и даже не Брежнев, против которого он так неожиданно выступил, а те, к кому Кулаков обращался за поддержкой. Их лица превратились в неподвижные гипсовые маски, словно они не слышали ни одного слова, произнесенного Кулаковым. И Гольский понял, что произошло на его глазах. Кулаков выскочил, не договорившись ни с кем и не разделив с ними заранее портфели. Умница Андропов спровоцировал своего конкурента на этот взрыв, и теперь…