Чтение онлайн

К концу дня я падала от усталости. Наступал вечер. Трава становилась серо-стального, тревожного цвета, и это заставляло коня неожиданно перейти на галоп и мчаться к своему корму, к дому, в укрытие». Время от времени Франсет приходит на работу к отцу в «Компани женераль д’электрисите», где секретарь Мадлен Габен учит ее печатать на машинке. Также она ходила к одной бедной вдове — та преподавала ей азы игры на фортепьяно. Клавиши с диезами были нарисованы на бумаге тушью. Франсуаза должна была тренироваться, не слыша звуков. Таким образом, от сольфеджио пришлось отказаться. Как видно, каникулы в Сен-Мар-селен не ограничивались купанием в местном пруду, партиями в теннис, играми в парке и обедами на террасе.

Но нельзя забывать о войне… Лето 1941 года. Франсете было шесть лет, когда Германия напала на Россию. В семье Куарез появились надежда и радость — Пьер предсказывал, что немцев наконец-то остановят. За это время Пьер и Мари Куарез сильно изменились, но они по-прежнему остались идеальной парой. С риском для жизни они прятали у себя мсье и мадам Гольдберг, еврейскую чету, спасавшуюся от преследований. Пьер Куарез, узнав, что в переводе их фамилия означает «Золотая гора» («Mont d’or» по-французски), предложил поменять местами слоги и называться мсье и мадам Дормон (Dormont), чтобы перехитрить преследователей. Когда немцы пришли в дом в поисках беглецов, Мари отлично разыграла сцену. Отец Франсуазы также не боялся защищать евреев и у себя на заводе. «Мсье Куарез, — рассказывает Андре Коллено, бывший мастер, — был как-то вызван в Лион, где офицер вермахта потребовал у него объяснений относительно некоторых работников-евреев. «У вас работают евреи!» — кричал он. Мсье Бертье, один из начальников отдела, присутствовавший при этой сцене, уверял меня, что никогда не видел такого проявления ненависти. Мсье Куарез с невозмутимым видом все отрицал. «Как вы осмеливаетесь утверждать, что у вас нет евреев, а этот Шнайдер с завода в Пон-ан-Руаян?» Дело принимало серьезный оборот. По счастью, ему не дали хода: Самуил Шнайдер ушел к партизанам, а Пьер Куарез из-за бравады заменил его другим евреем, Жаном Давидом».

В середине июня 1944 года многие партизаны ушли в подполье в Веркор, где 3 июля была восстановлена Французская Республика и отменены декреты, введенные режимом «Виши». Это сделал комиссар республики Ив Фарж, член Национального фронта — организации, близкой к коммунистической партии. Район Сен-Марселем стал опасной зоной. Однажды Мари и ее две дочери чуть было не поплатились жизнью. Во время наступления американцев и немецких бомбардировок они купались в пруду и оказались между двух огней. Немецкий военный самолет расстреливал их с воздуха. Франсуаза вспоминает, что они с сестрой бежали как сумасшедшие по дымящейся от пуль траве, а Мари беспрестанно повторяла: «Сюзанна, умоляю тебя, одевайся! Ты же не можешь идти в таком виде!»

Другой инцидент произошел у них в доме. Молодой человек, назвавшийся участником Сопротивления, поставил свой грузовик во дворе семьи Куарез, не сказав, что в нем. Франсуаза не раз рассказывала об этом вечере, который мог бы плохо кончиться для ее семьи: «За ужином моя мать сказала: «Один юноша поставил свой грузовик у нашего дома». Отец, несмотря на уговоры, пошел выяснять, в чем там дело: грузовик доверху был набит оружием — верная смерть для всех нас. Отец увез грузовик на дальнее поле и возвратился в бешенстве, ругаясь как извозчик. Пришли немцы — трое их офицеров были убиты на дороге, — они обыскали дом, гараж и перевернули все вверх дном. Нас поставили лицом к стенке, и мы все дрожали от страха. После пришел молодой человек и как ни в чем не бывало спросил, где его грузовик. Отец сурово отругал его».

Летом 1944-го пришло Освобождение. Гордые американцы разъезжали по дорогам Франции, высоко держа знамя победы. Семья Куарез приняла некоторых легендарных личностей на террасе у себя в доме. Франсуаза, конечно же, постаралась ничего не упустить из этого замечательного спектакля и радовалась вместе со всеми: она садилась на колени к американцам, обследовала их танки, жевала в огромных количествах жевательную резинку, объедалась арахисовым маслом до того, что ей становилось дурно. Она участвовала в живой цепочке, которую образовали жители Сен-Марселен и близлежащих городков на дороге, ведущей из Гренобля в Валанс. Впрочем, для нее это был всего лишь один из летних дней, быть может, с чуть большей эйфорией, экстравагантностью и эмоциями. Франсуаза признавалась потом, что не очень-то понимала, что все это значило. Было только ясно, что немцы ушли, родители перестанут постоянно бояться и все теперь станет как прежде. Но она не помнила, каким было это «прежде», и у нее не хватало фантазии его вообразить. Она догадывалась, что оно было чудесным, быть может, даже лучше, чем настоящее, которое тоже было неплохим.

Франсуазу Саган миновали ужасы этой войны, прежде всего благодаря детскому возрасту и разумному поведению ее родителей, желавших оградить детей от лишних страданий. Только после Освобождения она начала понимать сущность и последствия катастрофы. Ее буквально шокировали два эпизода. Первый — это распятая женщина, которую вывезли на площадь для всеобщего обозрения. Мари возмущалась: «Как вы можете это делать? Это позорно, вы ведете себя как немцы. У вас те же методы!» Франсуаза сделала для себя вывод: «В первый раз добро оказалось не таким абсолютным, как мне это раньше представлялось!» Второй — это репортаж о концентрационных лагерях, который показывали в «Эдене», кинотеатре в Сен-Марселен, как раз перед фильмом «Пожар в Чикаго».

Увидев эти горы трупов, она пришла в ужас, ей не давали покоя вопросы: «А правда ли это?», «Возможно ли это?» Ее мучили кошмары. Повсюду висели фотографии концентрационных лагерей. Причем внимание девочки привлекали самые жуткие снимки. Именно тогда она поклялась, что никогда не скажет дурного слова ни о евреях, ни о каком-либо другом угнетенном народе.

Когда Франсуаза Куарез станет писательницей, образ войны будет мимолетно возникать в ее воспоминаниях и во время интервью журналистам, а также в трех романах «военного периода»: «И переполнилась чаша» — романе о судьбе двух участников Сопротивления в Веркоре, «Рыбья кровь» и «Окольные пути».

После долгих лет отсутствия Мари Куарез была счастлива вновь очутиться в своем доме на бульваре Малерб, смешаться с толпой парижан. Что до Кики, то она тосковала по своему деревенскому пристанищу, по дому, расположенному среди лесов и полей, который стал частью ее детства. Семья Куарез еще вернется туда, когда настанет тепло. Летом 1946 года здесь отпразднуют свадьбу Жака Деффоре и Сюзанны Куарез; Франсуазе выпадет честь быть подружкой невесты. В Париже Франсет начала посещать занятия в Луиз-де-Беттини, частной школе на перекрестке улиц Жофруа и Добиньи, в двух шагах от ее дома. Эту католическую школу, предназначенную для девочек из приличных семей, возглавляла педантичная старая дева Мелль Удо. Обучение проводилось приятными, но строгими дамами, которые следили за тем, чтобы ученицы присутствовали на проповеди в церкви Сен-Франсуа-де-Саль и на уроках катехизиса. Единственное, что утешало Франсуазу, школа была расположена в парке, где ученицы носились во время перемены. В остальное время с туго заплетенными косичками, уложенными вокруг головы, в короткой юбочке и в белых носочках, которых она очень стеснялась, Франсуаза ходила в колонне вместе со своими тридцатью шестью подружками по классу. В Луиз-де-Беттиньи Франсуаза особенно сблизилась с Жаклин Малляр и Соланж Пинтон. Последняя вспоминала впоследствии, что Франсуаза была очень способной ученицей, она писала прекрасные сочинения по французскому языку. В одном из них она даже цитировала Ганди. А однажды Саган написала сочинение одним росчерком пера, сидя под верандой, и получила восемнадцать баллов из двадцати! У нее уже тогда был писательский дар: она обладала собственным стилем и ярко выраженными литературными пристрастиями. В это время Франсуаза очень много читала: Стендаль, Пруст и так далее. Соланж казалось, что ее подруга необычна, утонченна, очаровательна и непринужденна. Что касается Жаклин Малляр, другой одноклассницы, то она вспоминает о девушке, «не похожей на других». Франсуаза, по ее словам, была дилетанткой, но прекрасно писала сочинения и получала за них самые высокие оценки. Преподаватель французского языка Мелль Шарезъе даже читал ее работы вслух. Саган осталась у нее в памяти сидящей в глубине класса, уткнувшись в книгу и раскачиваясь на стуле.

Взрослея, младшая Куарез становится возмутительницей спокойствия. Она явно переживала кризис переходного возраста. Даже в Кажарке Франсет не находила себе места. «Я припадаю лицом к стеклу, — пишет она, — и боюсь, что никогда не повзрослею и Что никогда не кончится дождь. Я больше не хочу играть в прятки, наоборот, мне хочется себя показать, но, кажется, никто на меня не смотрит. Мне пятнадцать лет. Я стала «истинной парижанкой», я этим горжусь и стыжусь одновременно, когда в праздничные дни на ярмарочной площади я с тревогой надеюсь, что сын бакалейщика или булочника «все-таки» пригласит меня танцевать». Девушка не в ладах ни с самой собой, ни со своим окружением: дело кончается тем, что ее исключают из школы за несколько месяцев до летних каникул за то, что на уроке, который показался ей чрезвычайно скучным, она подвесила бюст Мольера за шею. «Я была невыносима», — признается она. Не зная, как сообщить эту новость родителям, она предпочла молчание. Каждое утро в привычное время Франсет делала вид, что собирается в коллеж, и возвращалась лишь к вечеру. В это свободное от школы время она зачитывалась книгами из муниципальной библиотеки, ездила на автобусе, бродила по набережным Сены и по улочкам квартала Марэ. Это было чудесное время — весна. Она ходила пешком, ездила на автобусе до площади Согласия. На набережных были букинисты, и девочка читала все часы напролет. Читала и разговаривала с людьми на плавучих баржах.

В конце года Мари удивилась, что ей не прислали табель со школьными оценками, а дочка сделала вид, что ничего не понимает. Запутавшись в объяснениях, она дошла до того, что обвинила дирекцию учебного заведения в несерьезном отношении к делу. Поскольку мать была занята укладыванием чемоданов для поездки на каникулы, Франсуаза получила отсрочку. В начале учебного года она сделала попытку встретиться с мадемуазель Удо, но та выпроводила ее за дверь. Пристыженная, она вернулась домой на бульваре Малерб: «Кажется, меня исключили из школы». Отец схватился за телефон, чтобы узнать, в чем дело. Скоро инцидент был забыт, а Франсуаза прощена. Пьер Куарез успокоил себя тем, что дело не в школьных успехах дочери, а в плохой дисциплине. Быть может, он решил, что в этом она похожа на него. «Мой отец был очень прямолинеен, — вспоминает Франсуаза Саган. — Он подсмеивался над людьми. Иногда он был абсолютно аморален, но одновременно фантастически оригинален. Он всегда говорил то, что ему приходило в голову, и иногда это порождало конфликты». Как ее наказать? Если Пьер Куарез не пожелает воспользоваться своей властью и направить свою дочь на путь истинный, это сделают монахини. Он принял решение направить ее в монастырь дез Уазо, где с дисциплиной не шутят.