Любавины
Шрифт:
Егору снова сделалось не по себе, он лихорадочно вспоминал: четыре раза он стрелял или больше? Один раз промазал, потом попал, двумя выстрелами добивал Яшу в голову – четыре. Двумя добивал или тремя?
– Вспомнил?
– Что?
– Сколько раз стрелял?
– Четыре.
Следователь пружинисто выкинул свое тело из-за стола, рявкнул в лицо Егора:
– А пятый раз в кого стрелял?!
Это было так неожиданно, что даже Кузьма вздрогнул.
– Почему у тебя в кармане было пять патронов? Почему?! Ну?!
– Ты не ори, – негромко сказал Егор. Он заметно побледнел; момент был жуткий.
– В кого стрелял?!
– Не ори, понял! – Егора душили страх и злоба. – А то не погляжу, что ты власть. Нечего орать.
Шрам у Кузьмы багрово накалялся.
– В кого стрелял? – сквозь зубы, тихо спросил он. Он сам в эту минуту верил, что в полушубке Егора было пять патронов.
Егор не шевельнулся, только настороженно прихмурил глаза. Он отчетливо вспомнил ясное морозное утро, Яшу, его побелевшее, растерянное лицо… Выстрел. Негромкое: «Не губи, Егор». Еще выстрел. Потом еще. И еще. Откуда же их пять?
– У меня на полатях еще двадцать пять патронов, – что же, я за всех покойников отвечать должен? – Егор обретал уверенность. Поднял глаза на следователя. На Кузьму упорно не смотрел. – Забыл, наверно, в кармане – и все. А где он, пятый-то? – Егор кивнул на патроны.
Следователь прошелся по комнате, закурил.
Егор отдыхал от великого напряжения.
«Его вовсе и не было, пятого-то, – думал он. – Ах, сволочи!… Чуток не влопался».
За спиной Егора следователь поманил Кузьму, вышли в сенцы.
– Отпустим его, – негромко заговорил он. – Сделаем вид, что все кончилось. Потом продолжим следствие.
– Я думаю, это все-таки он.
– Мало мы слишком знаем. Думать – одно, а… Пойдем. Извинись для блезиру… Надо успокоить его.
– Нет уж, сам извиняйся.
Вошли в избу.
– У меня один вопрос к тебе, – как ни в чем не бывало, добродушно заговорил следователь, – не знаешь, у Горячего не было врагов среди охотников с гор?
Егор не сразу ответил. Молчал, думал: «Подвох какой?».
– Не знаю. Может, в тайге встречались…
– Ну ладно, – легко примирился следователь. – Иди. Извини нас.
Егор спокойно поднялся, медленно пошел к выходу. В дверях излишне низко склонил голову, чтоб не удариться о притолоку.
«Ослаб, – подумал он, спускаясь с высокого сельсоветского крыльца, ноги дрожали. – Ослаб совсем».
– Где председатель-то твой? – спросил приезжий. – Позови, я ему передам… А то еще заартачится.
Кузьма нашел Елизара в соседней избе.
– Пошли, с тобой поговорить хотят.
– Про чо? – испугался Елизар.
– Скажут.
Елизар подозрительно посмотрел на Кузьму, пошел неохотно.
– Собери в субботу на сходку всех нелишенцев, – заговорил сразу приезжий.
Но Елизар перебил:
– В субботу – баня, черт их вытянет.
– Ну, в воскресенье.
– Мгм, так…
– Будут тебя переизбирать.
– Понимаю, – Елизар нисколько не удивился. – Его, да? – показал на Кузьму. – А мне какое место?
– Дело покажет. Я только передаю… В общем, приедут к вам два товарища из укома. Встретите.
– 8 -
Шел Егор из сельсовета и упорно думал: почему сразу вызвали его? Все сделано было аккуратно. В чем же дело? В чем дело?… И вдруг пришла догадка: проболтался в бреду. Когда бредил, наверно, поминал Яшу. А эта учительша слышала… тварь глазастая. Ее нарочно подослали.
Он завернул к своим.
– Эк тебя перевернуло! – заметила мать. – Не рано поднялся-то?
– Ничего… Где отец?
– Ушел куда-то. Не знаю, – Михайловна опять принялась месить тесто.
Егор сел на припечек, закурил. Стало отчего-то тоскливо – пусто было в родительском доме.
– Не хворает парнишка-то? – спросила мать.
– Нет пока.
– У Авдотьи Холманской запоносила девчонка. Говорят, поветрие ходит. Если прохватит, поите черемуховым отваром. У Маньки-то нет, наверно, черемухи? Пусть придет, я дам.
– Кондрат бывает здесь?
– Редко. С Феклой анадысь зашли посидели… Не любит наш ее чегой-то. Зря, – баба хорошая, работящая.
– Он всех их не любит, – Егор бросил в шайку недокуренную папироску, поднялся. – Не придет скоро, однако. Он не загулял?
– Нет вроде. А там бес его знает.
На крыльце заскрипели знакомые шаги. Зашуршал по валенкам березовый веник.
– Вон он… идет.
Емельян Спиридоныч вошел раскрасневшийся с мороза. Долго раздевался, кряхтел.
– Моро-оз, язви тя в душу! До костей пробирает. Скотине давала?
– Давала, – откликнулась Михайловна.
– Сейчас поболе давать надо. Такой навалился, черт те что… Воробьи падают. Поправился? – обратился к сыну.
– Поправился.
– Заходил к тебе раза два… Думали уж, каюк пришел. А чего училка около тебя сидела?
Егор нахмурился, полез за кисетом.
– Пойдем в горницу, поговорить хочу.
Отец искоса, вопросительно глянул на сына, прошел в горницу.