Любавины
Шрифт:
– Не оказалось Сергея дома, – словно извиняясь, сказал Федя, озабоченно глядя вдоль улицы. – Надо же…
– Да, не повезло, называется, – согласился Кузьма. Он тоже смотрел в ту сторону.
Они как будто ждали, что Сергей Федорыч вот-вот подъедет.
– Зря мы вышли, – сказал вдруг Кузьма. – Пойдем обратно!
Федя растерянно посмотрел на него.
– Сейчас?
– А что? Попросим, чтобы эта… вышла.
– Как ты ее попросишь? Придется уж так… А может, вечером? Сергей приедет…
– Пойдем, Федор. Что-то со мной… черт ее знает, что делается. Трясет всего.
Опять Федя постучал в дверь и сам открыл ее. Вошел первым.
– Марья… – начал он решительно, но запнулся, посмотрел на цветастую, строго сказал ей: – Нюрка, выйди на улицу! Сидишь – прямо быдто вросла в эту скамейку.
Нюрка удивленно посмотрела на Марью, фыркнула и пошла на выход, значительно глядя на Кузьму.
Федя опять сел на кровать и опять хлопнул руками по коленям. Кузьма опустился на низкое припечье (острые коленки его оказались почти на уровне головы), сжал до отеков кулаки.
– Марья… Ты… это… замуж-то собираешься? – спросил Федя, пытаясь изобразить на лице нечто вроде улыбки.
Марья занялась румянцем во всю щеку. Смотрела в пол. Федя кашлянул и объявил – как гору с плеч свалил: – Он хочет взять тебя. Он хороший человек.
Марья вскинула голову, посмотрела на Кузьму, потом на Федю, сказала негромко:
– Нет.
Кузьма не шевельнулся. Только крепче сжал кулаки.
– Не хочешь, значит? – спросил Федя, нисколько не удивляясь. – Зря.
Наступила гнетущая тишина. Никто не знал, как выйти из этого положения.
– А пошто не хочешь? – спросил Федя.
Кузьма поднял на него умоляющие глаза, но Федя не заметил этого, он смотрел на Марью с упреком.
Марья качнула головой:
– Не хочу. Что вам еще?…
Кузьма встал. Федя тоже поднялся.
На этот раз Кузьма вышел первым.
На улице, вздохнув всей грудью, сказал Феде:
– Даже легче стало, ей-богу.
– А чего же… конечно, – «согласился» Федя. Ему не стало легче. Провал сватовства он относил только за свой счет. Он не верил, что Марья не хочет выходить замуж за Кузьму. Надо уметь сватать.
Пошли вместе. На перекрестке, прежде чем свернуть в кузницу, Федя замедлил шаг.
– Куда самогон теперь девать? – спросил он.
– А? – Кузьма тоже остановился. – Ты на работу?
– Ага.
– Пойдем, я тоже с тобой.
В кузнице уже шуровал молотобоец Гришка Шамшин, молодой парень с сильными, непомерно длинными руками.
Еще когда подходили к кузне, Кузьма, глядя себе под ноги, сказал Феде:
– Я выпить хочу, Федор.
– Сейчас выпьем, – понимающе откликнулся Федя. – Это надо.
Он усадил Кузьму на какой-то ящик, турнул Гришку домой:
– Бегом – огурцов и хлеба!
Гришка через пять минут явился с огурцами и хлебом.
Закрыли дверь на крюк, поддули горн, чтоб светлее было, сели в кружок.
Пили из большой медной кружки по очереди. Молчали. Думали.
После первой кружки у Кузьмы сделалось тепло в груди. Захотелось встать, взять кого-нибудь за грудки, глядя в глаза, в чьи-нибудь глаза, рассказать все… Он не знал, что это «все» и о чем рассказать, но начал бы он так: «Ты понимаешь? Понимаешь ты?… Неужели вы ничего не понимаете?…»
– Что это вы такие хмурые? – спросил простодушный Гришка.
– У него горе, – серьезно сказал Федя.
Кузьма выпил еще полкружки самогона и теперь только понял, что у него – горе. Большое горе. Горе – это то, что едко и горячо подмывает под сердце. Оказывается, это горе. Кузьме стало все понятно.
– Да, горе, – сказал он и заплакал, уже больше не мог сдерживаться.
Плакал, уткнувшись лицом в ладони, горько, всхлипами. Плакал, качал головой.
Федя молчал. Серьезно смотрел на Кузьму и чувствовал, как этот длинный честный парень вместе со своим горем входит в его большую, емкую душу, становится понятным ему, становится другом. Могучий Федя испытывал острое желание как-нибудь помочь ему. Он не знал только, как помочь?
– Ты, может, уснешь? – спросил он.
– А? – Кузьма открыл лицо. – Что ты сказал?
– Уснуть бы надо…
– Ладно.
Постелили в углу сена. Кузьма лег и сразу уснул. Федя долго сидел около него, потом встал, махнул рукой Гришке – вышли на улицу и принялись разбирать косилку. В кузнице в этот день не стучали.
Домой Кузьма пришел ночью. Нарочно задержался у Феди, чтобы не встретить никого, особенно тяжело было бы видеть дядю Васю и Клавдю. Они, конечно, знали о его печальном сватовстве.
Не тут– то было.
Клавдя ждала его у ворот. Заслышав знакомые шаги, пошла навстречу.
– Здорово, Кузя, – она не кричала, не плакала, даже, кажется, не сердилась. Говорила спокойно, только голос чуть вздрагивал.
– Здорово, – Кузьма наершился, приготовился быть кратким, дерзким, грубым, если на то пойдет, – приготовился к бою.
Боя не последовало.
Клавдя взяла его под руку, повела в дом.
– Два часа дожидаюсь тебя… замерзла. Свататься ходил?
– Ходил.
– Не вышло?
– Ну и что?
– И не выйдет. Зря старался.
– Почему это?
Клавдя помолчала, крепче прижалась к Кузьме, тихо, счастливым голосом сказала:
– А ребеночка-то куда денешь? Он ведь наш… Я уже отцу с матерью сказала про все.
Кузьма остановился:
– Как это?