Чтение онлайн

После утренней встречи Опреснокова-старшего с Гришкой у Милюков состоялся совет. Очень серьезный вышел разговор. Придвинувшуюся беду нужно было отводить любой ценой, ничего не жалея, сразу — по крупному. Делом, конечно, займется милиция. С этой-то стороны и идет беда. Но если уговорить Опреснокова, все, может, и обойдется.

— Чего тебе? — окликнул Опресноков. — Хлеб за брюхом не ходит, подойди, поговорим.

Милючиха покорно приблизилась, поставила на крыльцо возле ног Опреснокова помидоры. Слезы блеснули в уголках ее глаз. Она шмыгнула носом, достала носовой платочек, вытерла глаза, высморкалась и сказала неожиданно для себя же самой:

— Только ты решето потом верни.

«Ну и баба! — ахнул Опресноков. — Тут их судьба решается, а она — решето верни…» А вслух он сказал:

— Помидоры твои мне не нужны. А вот с Рыжиком, с Толькой то есть, не все ладно выходит.

— Где он? — испуганно взметнулась Милючиха.

— Там… — неопределенно-печально махнул рукой куда-то Опресноков, по взмаху этому нетрудно было понять, что дела у Рыжика плохи. Очень плохи… — Будем составлять протокол. Заявление в милицию я уже написал, правда, пока не отнес, — рассуждал Опресноков. — Так что помидорами не отделаешься, тюрьмой пахнет.

На глазах у Милючихи опять выступили слезы:

— Уж и тюрьмой сразу… Может, договоримся?

— Не этим ли? — он тронул носком решето.

— Почему этим? Это я так, гостинец. От чистой души. Помидоры раннего сорта, на базаре кусаются. Вот я и подумала: почему бы хорошим людям приятное не сделать?

Она ждала: примет или нет? Если примет, и остальное сладится. Но Опресноков твердо уже решил: не принимать. Пусть попляшут. А потом… Он уверен был, потом они все, что нужно, выложат: и то, и се, и помидоры в придачу… И не дальше как уже завтра, ну, крайний срок, в течение недели. Затягивать переговоры выгоды им никакой, как бы время не ушло.

— Значит, так? — поняв его, Милючиха забрала помидоры. Вздохнула, пошла к воротам.

Опресноков не стал ждать, пока она выйдет, быстро вернулся в дом, подкрался к окнам, выходящим на улицу. Так и есть: через дорогу томился Гришка, не спуская глаз с его ворот, откуда выходила мать с решетом отвергнутых помидоров.

Это был удар! То, что это именно так, даже отсюда было видно по выпученным Тришкиным глазам — расстроенным и испуганным одновременно.

Теперь Милюки как мухи в паутине: чуть пошевелятся — и еще глубже липнут. Вот потянет он за паутинку, на которой Гришка висит, а что стрелял именно он, у Опреснокова и тени сомнения не было, Милючиха платьишко последнее снимет с себя и отдаст, лишь бы беду от своего пучеглазого отвести. Теперь одно от него требуется: сидеть и ждать. Больше того, что сделалось само собой, ему уже не сделать.

Едва коровы отревели в ответ на ласковые голоса хозяек, разбрелись по переулкам, принеся в город запах парного молока, едва прошел молчаливый пастух, волоча в дорожной пыли кнут, уставший за долгий жаркий день угрожающе щелкать, — вернулся и Володя Живодуев. Он нырнул к себе в подвал, осторожно провел в дверь удочку, положил ее на гвозди, специально вбитые для этой цели в стену, и вывалил улов в таз. Удачливый рыбак обирал с влажных рыбин траву, которой они были переложены в сумке, когда появилась мать.

— Пришел, кормилец, — нараспев приветствовала его мать, чмокнула в щеку и запустила руки в таз.

Она любила рыб, перебирала их, любуясь. Подносила крупных к лицу, с удовольствием ощущая речной, клейкий волнующий запах, снимала с чешуйчатых боков травинки и даже поцеловала большого голавля. Сейчас напоминала она девочку, сильно-сильно кем-то обиженную, но не потерявшую из-за этого охоту к игре. Ей хотелось опустить рыбу в воду и поводить ее там, будто та сама плавает. Она думала: удивительно, убитая птица или какое-нибудь животное тревожат, их даже пальцем боязно тронуть, а рыба… совсем другое дело.

— Ты посмотри, какая красота. Володя, неужели это все ты на удочку поймал?

Володя промолчал.

— А я ни разу не видела, как рыбу ловят, — пожаловалась она. — Странно. Живешь рядом с речкой, а вот так… Все над корытом, над корытом… На речке когда была? А я ведь, Володя, на речке-то еще до войны была! С отцом еще с твоим. Вот те на… Жизнь над корытом проходит и деваться некуда.

Мать погрустнела, но потом опять встрепенулась:

— Правду скажи — неужели ты сам вытащил вот такую рыбину, — она опять подняла большого голавля, — на вот такой хлыстик? — И засмеялась.

Володя тоже улыбнулся, уклончиво спросил:

— Ты ничего тут не слыхала?

— Слыхала, — поспешно ответила мать, пряча от Володи глаза. — Рыжика подстрелили. Но не до смерти. Ты не пугайся.

Володя кашлянул.

— Ну и кто же? — прозрачно намекнул вопросом, что сам-то он тут ни при чем.

— Говорят, кто-то из Милюков. Может, Гришка? — Мать вытерла руки о передник. — Милюки, мол, воров пуганули. Половину помидорных грядок у них перетоптали. Сколько с этим возни, и в одну ночь половину огорода как корова языком слизнула. Да за это и стрельнуть не жалко! А навел тех воров Рыжик. Его и подстрелили. Я тебе скажу, Володя, это на него похоже.

Она испытующе посмотрела на сына.

— Рыжик что говорит?

— Ты Рыжика не знаешь? С ним сами его родители, говорят, беседу провели, кнутом. Он будто воробьев во дворе у Милюков ловил. Это ночью-то воробьев? Воробьи в дырах в электростанции будто бы ночуют. И зачем ему воробьи? Хотя бы врал похоже, а то чешет без оглядки…

— Ну и зачем ему воробьи?

Мать внимательно посмотрела на Володю, по едва уловимым приметам на ее лице он понял, что она о чем-то догадывается.

— А сам ты не знаешь?

— Что ты, мам!

— А то… говорят, второй парнишка там был. И воробей в ведре. Думал, я не увижу? Тут кошка целый день у ведра с ума сходит, и он чирикает на все сени. «Что ты, мам?» Вот тебе и «что ты»! Оттуда воробей?

— Оттуда… — сознался Володя.

— И воробей оттуда… И помидоры там… Поди теперь, разберись, кто и за чем туда лазил.

Володя насупился, желваки проступали на скулах, задвигались туда-сюда.

— А что еще Рыжик про воробьев говорил? Не слыхала?

— Я почем знаю? Может, что и говорил. Теперь в милицию потянут. И поделом! Если головы на плечах нет. Вам попадет — ладно, сами виноватые, а о Милюках вы подумали?