Чтение онлайн

Кононенко вежливо покосился в мою сторону, дескать, как я воспринял его слова? И так же мягко и вместе с тем испытывающе смотрели на меня темные калмыковатые глаза Зажурина и выцветшие синюшки Андрона Парфентьевича. Мне не показались смешными слова ветврача в отставке о лошадях, и я ответил прочувствованно, в той же тональности:

— И я также всегда заботился о здоровье и благополучии лошади! И моя судьба с детства связана с лошадьми.

— Вы слышали? Это наш человек! — воскликнул Петр Павлович и обратился ко мне: — Пожалуйста, угостите лошадей хлебом с солью и сахаром, сделайте это в согласии с нашим ритуалом. Берите вот со скатерти и угощайте.

Почувствовав себя уютно, как в кругу старых друзей, я угощал лошадей, поднося им вначале хлеба с солью, потом сахара. Это были рабочие, большей частью пожилые лошади, с опущенными животами, прогнутыми спинами, но любовно ухоженные. Их, видно, совсем недавно купали и потом натирали волосяными щетками до блеска. Копыта были аккуратно оструганы, а новенькие подковы еще сохраняли кузнечную окалину.

В конюшню забежал жеребенок, сытенький, крепенький, но весь в репьях. Капризно заржав, жалуясь на что-то, подошел к высокой лошади. Его, наверно, гоняли по колючим зарослям глупые собаки… Кобылица оглядела его, и, честное слово, в ее фиолетовых глазах появилась этакая ласковая материнская укоризна: «Боже мой, где тебя носило? Я же говорила тебе: не отлучайся далеко». И стала осторожно выдирать зубами репья из его спутанной челки и гривы. Мы молча любовались ими.

— Как она посмотрела на него — прямо-таки по-человечески осмысленно! — не удержался я от замечания.

— Вот именно, по-чело-вечес-ки осмысленно! — подхватил ветврач. — Уважаемый друг, хотите знать наше, так сказать, кредо насчет лошади?

— Конечно! — Я машинально лапнул записную книжку в кармане и отдернул руку.

— Лошадь прошла сложный путь эволюции рядом с человеком, и мы признаем ее великую роль в прогрессе человеческого общества. Без лошади он протекал бы с еще большими затруднениями и во много раз медленнее. Не будь на свете лошади, человек плелся бы пешочком еще, по-видимому, в двенадцатом-тринадцатом веке. — Кононенко произнес эти слова не задумываясь, я бы сказал — отрепетированно. Не первый раз, видно, говорил их.

— Правильно, — сказал Зажурин. Он был отчего-то грустен, хмуровато-задумчив. — Не будь на свете лошади, человек, пожалуй, только бы сейчас придумывал колесо.

— А колесо — атрибут прогресса! — дополнил Петр Павлович. — И колесо было придумано еще до нашей эры.

— Лошадь подвезла человека, облегчила тяжкий путь его, время ему сэкономила и силенки, — весомо произнес Зажурин.

— Лошадь — человеку крылья, еще в старину так говорили, — подал реплику старый конюх.

— Вот она, народная мудрость!.. «Лошадь — человеку крылья!» — воскликнул Кононенко. — Эти три слова стоят большого научного труда… Вот оно — наше кредо, уважаемый друг! Принимаете ли вы его?

Хорошо, что я остался. Чутье меня не обмануло. Жизнь, как говорится, повернулась ко мне еще одной своей чудесной гранью. Несомненно, это были люди с чудинкой. Категория наисимпатичнейших людей! В человеке чудинка, как в булочке — изюминка… В то мгновение я успел почувствовать себя счастливым. Ответил искренне:

— Принимаю ваше кредо как свое собственное.

— Вы — родная душа, я сразу это понял! — Кононенко порывисто обнял меня.

— Святая правда! — подтвердил Андрон Парфентьевич.

У Зажурина внезапно повлажнели глаза, и он сказал мне растроганно:

— Уважаемый друг, вы, может, подумали, чего это мы собрались по-праздничному тут, в конюшне, в будний день?.. Сегодня — двадцать второго октября — день моего второго рождения. Сегодня я угощаю лошадей хлебом-солью и сахаром, а людей, почитающих лошадей, чаркой вина. Так у меня заведено с сорок третьего года.

— Так что же произошло с вами двадцать второго октября сорок третьего года? — спросил я, заинтригованный.

— Вот та высокая лошадь, с которой вы поздоровались, — это дочка той, что меня спасла.

— Вот как! Расскажите об этом, пожалуйста.

— Ну что ж, слушайте… Эту историю я рассказываю много раз и мне не надоедает. Значит, летом сорок третьего года, после освобождения нашего края от фашистов, вернулся я домой из госпиталя без ноги. Заменили хорошую ногу на протез… Да-а, ну выбрали меня женщины председателем колхоза. Транспорта у нас тогда в хозяйстве почти никакого не было, ездил я верхом на лошади. Альфой звали ее. Была Альфа на войне, отступала на Кавказ в составе кавалерийского полка, в февральских боях при наступлении была ранена и осталась в колхозе, бабы выходили ее. Лошадь она была немолодая, точнее, средних лет, бывший строевой конь, под седлом ходила хорошо, старательная была, послушная, друг дружку мы понимали, и уважали.

Как-то, под вечер дело было, как вы уже знаете, уважаемые друзья, двадцать второго октября, возвращались мы со степу в хутор. Заснул я в седле — измотался за день. Да и Альфа подремывала на ходу — тоже загнанная была, а ну-ка с зари до зари носить меня по полям да фермам!.. Вышла она на мост через реку, а тут с того берега из-за рощи табун стригунков вылетел — волки, наверно, его шуганули. Я спросонья не сразу сообразил, что надо делать. Альфа сама догадалась, повернула назад, да не успели мы удрать: клином, тесня друг дружку, вымчал бешеный табун на мост. Толкнули нас с Альфой, прижали к легким перилам. Перила треснули, сломались, и булькнули мы в воду как раз на середине реки.

Я вынырнул — и опять под воду. На мне протез — железа много, да и пловец я не ахти какой. Фуфайка и ватные брюки намокли, тянут на дно. И до берега неблизко. Река осенняя, полная после дождей, течение быстрое: проносит меня за лесистую стрелку на повороте реки. Бултыхаюсь я, захлебываюсь и никак не могу отстегнуть проклятый протез. А на сердце стынь-тоска: фронт прошел — жив остался, а тут у самого родного села, у семейного порога, к рыбам в гости жалую. Кричу: «Ратуйте! Тону!» — а кругом ни единой души. Лошадь выплыла, бегает по берегу, ржет, глядя в мою сторону.

В хороший день, видно, я родился. Надоумило меня в смертную минуту к лошади за помощью обратиться. Крикнул я: «Альфа, сюда! Спаси, родная!.. Полюби!..» Есть такой призыв у казаков к лошади… Наверно, животный страх высказался в моем голосе или что-то другое, какая-то животная беззащитность, только без промедления кинулась Альфа в реку и поплыла ко мне что было сил. Шею вытянула, воду рассекает, торопится. Подплыла, ткнулась мне в плечо. Вцепился я в гриву… Вытащила меня Альфа на берег, а я уже совсем без сил и подняться на ноги не могу… Вовремя приплыла она… — Зажурин, отвернувшись, вытер глаза, и голос его дрогнул, когда он произнес: — И вот вы видите меня перед собой, а иначе бы кормил раков…