Шрифт:
Все течет, все изменяется.
Только ломбарды остаются прежними. Ничего на них не действует: ни времена года, ни смены вех, ни крушения религий. Ничего!..
Особенно крепки те отделы, где берут в заклад золото, а выплачивают цену меди...
Только что из кладовых «выкупа» в закладную очередь вернулись три человека — миловидная женщина лет тридцати пяти в белом шерстяном платке, старуха в мужском пальто с шалевым воротником и очень старый небритый еврей с провалившимся ртом и слезящимися глазами.
Старый еврей молча потряс над ухом спичечным коробком. Убедившись, что коробок издает знакомый ему звук, он опускает руку с коробком в карман порыжевшего от времени пальто...
Старуха с шалевым воротником удивленными детскими глазами ласково рассматривает толстое некрасивое золотое кольцо. Так на коротких тюремных свиданиях разглядывают осужденных родственников.
Радость свидания разбивается о суровую необходимость разлуки, но все же радость есть радость, какой бы маленькой она ни была...
И старуха медленно и радостно оглядывает свое кольцо со всех сторон.
Женщина в белом платке — аристократка ломбарда. Высший свет перезакладчиков. Для нее каждый перезаклад — ее триумф, ее бенефис. Зримое признание ее славы.
Она перезакладывает великолепные старинные карманные золотые часы. Несколько золотых крышек с паутинным рисунком и медалями, нескончаемое количество рубинов под этими крышками и прекрасный замшевый чехольчик, в который женщина опускает часы, получив их из кладовой выкупа.
И женщину, и ее часы в ломбарде знают, и гранитные приемщицы предлагают женщине самой назвать сумму заклада. Очередь смотрит на женщину с уважением и завистью.
Правда, пройдет еще тридцать — сорок минут, наступит закладная очередь этой женщины, и ее часы — гордость нескольких поколений — снова уйдут в ломбардные склепы на четыре месяца: три официальных и один льготный...
Эта женщина уйдет домой, раздаст деньги, взятые для перезаклада, и три официальных месяца будет жить радостно и спокойно. А четвертый месяц — льготный — измучается, собирая на один день рубли для своего очередного бенефиса. Льготный месяц — самый трудный.
Старый еврей с коробочкой в кармане, старуха с кольцом и женщина с часами стоят в длинной очереди вместе. Они уже сродни друг другу, как и должны быть сродни все люди, неожиданно ставшие нищими...
— Ты ж смотри, какие часы!.. — восхищенно говорит старуха женщине в платке и поигрывает своим толстым обручальным кольцом, надетым на темный сморщенный безымянный палец.
— От деда, — достойно говорит женщина и нажимает на кнопку в рементуаре. Она придерживает ладонью верхнюю крышку и дает всем посмотреть вторую крышку с медалями. — Я их всю жизнь помню...
Старый еврей стоит спиной к движению очереди, лицом к старухе и женщине с часами. Он вытирает слезящиеся глаза и говорит без всякого желания завладеть разговором:
— Хорошие часы. Когда-то у меня тоже были такие...
Ему верят. В ломбарде всем всегда верят. Мало ли... В жизни все бывает.
— Когда в тридцать восьмом за мной пришли, они лежали на столе. — Старому еврею трудно говорить. Еще труднее его понять. Но его понимают, потому что слушают внимательно и добро. — Вы такой-то? Я такой-то. Одной рукой он взял меня, другой рукой он взял часы... И вот, пожалуйста!..
Старый еврей рассмеялся и снова вытер слезящиеся глаза.
— И вот, пожалуйста! — весело повторил он. — Я — есть, часов — нету! Так что лучше, я вас спрашиваю?!
— Следующий! — крикнуло окошко приема.
Старик засуетился, повернулся лицом к окну заклада и вытащил из кармана руку со спичечным коробком. Трясущимися пальцами он раздвинул коробок и выскреб оттуда полукруглый золотой мост своей вставной челюсти.
— Счас, счас... — забормотал он и стал вытряхивать из коробка маленькие, нелепые, плоские кусочки золота — обломки большого протеза.
Усталая приемщица брезгливо прицелилась лупой в золотой стариковский протез и покраснела от возмущения.
— Эт-т-то еще что такое?! — крикнула она и бросила протез к рукам старика.
— Что?.. Что такое?.. — испуганно засуетился старый еврей и стал шарить по прилавку в поисках самого маленького кусочка.
— Там же зуб не выковырнутый!.. — зло крикнула оценщица из окошка. — Приносят сюда всякую гадость!!!
Старик нашел самый маленький кусочек и тихо сказал:
— У меня же каждый раз брали... И вы брали...
— Я не слышу, чего вы там болтаете! — опять злобно крикнула приемщица. — Сходите к зубному технику, вычистит, тогда и приходите! Следующий!..
— К технику... — прошамкал старый еврей и собрал свое золото в согнутую остренькую ладонь. — Дороже встанет...
— Ничего! Вы у нас — племя оборотистое!.. — прокричала приемщица. — На золотые зубы нашли и на техника найдете! Следующий!..
... Разорвались последние родственные нити очереди, и женщина с золотыми часами почему-то первая совершила предательство.
— Ну как не совестно! — сказала она, оттирая старого еврея от окошка приема. — Надо же?! Кому приятно такое в руки брать!..
Еще кто-то пытался защитить старика и монотонно бубнил знаменитую ломбардную фразу: «От хорошей жизни сюда не ходят...», но было уже поздно, и очередь двигалась, двигалась, постепенно протаптываясь к кассовому окошку, а затем дальше, к выходу, мимо очень старого небритого человека, который утирал рукавом слезящиеся глаза, укладывал маленькие плоские нелепые кусочки золота в спичечный коробок и горестно бормотал: