Чтение онлайн

Получил я также письмо от моего друга американского каноника. Синкретотрон имел не больше успеха в Риме, чем храмотрон, но старый каноник не падал духом и возложил все надежды на поправки, которые вторая сессия Ватикана не преминет, по его мнению, внести в понятие о непогрешимости. Он проектировал гигантский догматрон, который позволит осуществить "Операцию Нарцисс" в масштабах всего христианского мира и с предельной точностью установить квинтэссенцию единомыслия.

Лучшим источником информации служила мне всё та же мадам Ляррюскад. Эта женщина обладала врожденным даром верности. Не исключено к тому же, что я вызывал в ней нечто вроде материнских чувств. Из ее писем я узнал, что все литератронное оборудование под шумок передано в распоряжение ГОНВМИР (Группа общего незамедлительного вмешательства межминистерской риторики) организации, находящейся в непосредственном подчинении премьер-министра. Что касается Гипнопедического университета, добавляла мадам Ляррюскад, то пусть я не сокрушаюсь. Его разогнали вскоре после моего отъезда под тем предлогом, что этот опыт менее эффективен, нежели телеобучение. Обслуживая по поручению теледирекции одну из телеслужб нового Государственного телеуниверситета, мадам Ляррюскад разделяла мнение начальства. "Действительно, - писала она, - благодаря гипнопедии рассчитывали сэкономить на строительстве университетских аудиторий. Но тогда пришлось бы создавать целые университетские городки со специально оборудованными спальнями, что обошлось бы еще дороже. А телеуниверситет избавит нас от всякой заботы по размещению студентов как в часы занятий, так и во время сна. Чтобы прослушать курс лекций, студенту достаточно иметь транзистор и место под мостом". В конце письма она сообщала, что в целях поощрения децентрализации встал вопрос о создании для провинциальных университетов телеректоров с дистанционным управлением.

Из всего этого можно было сделать вывод, что в наши дни приставка "теле" пользуется огромной популярностью! По всей видимости, именно она является сезамом, открывающим все двери финансовым инспекторам. Я принял это к сведению.

Все остальное меня не слишком беспокоило. Я знал, что если университет подчас и принимает решения несколько легкомысленно, то в целом он остался верен Экклезиасту, взирая на происходящее с позиций вечности. В чем я и убедился приблизительно месяц спустя после моего бегства из Парижа, получив решение за подписью министра государственного образования, из коего следовало, что компетентная комиссия высказалась положительно о моей диссертации и моя докторская степень, полученная в Польдавии, обретает правомерность в границах французского государства.

К этому времени я уже почти закончил разбор записей покойного дяди. Теперь я в достаточной степени овладел материалом и мог толковать о нем без того страха, который вечно преследовал меня в деле с литератроном. Впервые в жизни я был по-настоящему уверен в своих знаниях. И удивительное дело, это вызывало неведомую мне дотоле застенчивость. Первой моей мыслью было поднести в дар Фермижье изобретение моего дяди в знак счастливого возвращения. Но как преподнести? Я был чересчур стреляный воробей, чтобы заниматься блефами, рискованными пари, всеми этими блестящими импровизациями, которые убеждают менее, чем реальные факты.

В общем я подсознательно очутился по ту сторону баррикады, в рядах прежде столь презираемых мною экспертов. Когда же я, наконец, не без труда вырастил плоды, то обнаружилось, что я не способен их сбыть.

Приближалась зима с короткими сумеречными днями, когда безмолвный, влажный туман цепляется за ветки сосен. В оцепенелом лесу слышался лишь стук падающих с деревьев капель, изредка заглушаемый криком птиц, да издалека доносилось бульканье весел рыбачьей лодки на реке.

Однажды вечером, когда я заканчивал ужин, перед домом остановилась машина, и, прежде чем я успел подняться из-за стола, вошла Югетта. С минуту она, выпрямившись, стояла на пороге, и лицо ее было скрыто тенью.

– Милый!

Мгновенье спустя она была в моих объятиях.

– Ты на меня не сердишься?

– За что мне на тебя сердиться? Ты поступил как мужчина. Дашь мне поесть? Я впихала из Бордо натощак и умираю с голоду!

Она освободила край стола и уселась.

– Как Жан-Жак?

– Он в Бордо. Больдюк предложил ему кафедру .в Государственном университете Польдавии. Пароход отплывает завтра вечером.

– А ты... ты едешь с ним?

Она взяла из моих рук миску и принялась сбивать яйца.

– Он меня об этом просил... или, вернее, мне это предложил.

Он думает, что ты меня бросил. Он просто тебя не знает, милый. Для таких людей, как он, все кажется слишком ясным.

– Он, должно быть, меня презирает.

– Разве что вначале... но, пожалуй, нет. Он больше об этом не думает. Единственное, что его сейчас

беспокоит, это то, что лаборатории Польдавии плохо оборудованы. Ему трудно будет продолжать свои опыты. Потребуется немало времени и сил, чтобы всплыть на поверхность. Вот для этого, по существу, я и нужна ему.

Я дал яичнице подрумяниться, прежде чем задал вопрос, который тревожил меня. Я задал его, не оборачиваясь, чтобы Югетта не видела моего лица.

– И что же ты решила?

– Еще сама не знаю. Вот приехала посмотреть...

Она ела и пила с аппетитом.

– Приехала посмотреть, кто из вас двоих больше во мне нуждается.

– И ты еще спрашиваешь?
– прошептал я, заключая ее в объятия.

Как некогда ночью в Оссгоре, мы прислушивались, лежа рядышком, к влажной тишине сосновой рощи. Потом в полудреме я вдруг услышал, как Югетта достала из сумки сигарету, потом мне почудилось, что она поднялась и возится у стула, где лежала ее одежда. Я повернулся на бок.

– Где спички?
– шепотом спросила она.

– В кухне.

Дверь слегка скрипнула, и я вновь погрузился в дрему, смежившую мне веки. Руку я положил так, чтобы Югетта, укладываясь, оказалась в моих объятиях. Некоторое время спустя шум мотора разбудил меня, но окончательно я проснулся, почувствовав, что никто не лежит рядом со мной. Тепло Югетты уже улетучилось из постели. Я сел, свесив ноги, и прислушался. Из кухни не доносилось ни звука.

– Югетта!
– крикнул я, повернув выключатель.

Под желтым светом лампочки стул, на который она положила свои вещи, был пуст, Я бросился к двери. Машины не было. Я вернулся в спальню, где только два-три окурка со следами губной помады свидетельствовали о том, что все это мне не пригрезилось.

Я погасил свет, вытянулся на кровати и, широко раскинув руки, захохотал. Мною овладело чудесное ощущение свободы. Я жаждал деятельности. Ночь дружески вливалась через широко открытое окно. Уйдя из моей жизни, как воспоминание, исчезнув, как солнечный зайчик, растворившийся в снопе лучей, без драм, без ссор, Югетта пожелала, чтобы ее жертва, ее выбор стали для меня источником веры, сделали бы меня достойным самого себя.

Теперь без боязни и без стыда я видел себя таким, каким был на самом деле. Торговец иллюзиями, человек воздуха, высокопарный мечтатель, да, все это так, но если бы не было на свете таких, как я, кто бы двигал миром? От литератрона все же что-нибудь да останется, и это что-нибудь, разумеется, принесет еще много зла и, возможно, чуточку добра. Но без него даже эта чуточка не существовала бы, ничего бы не существовало. Нас, шарлатанов, ловкачей, притворщиков, болтунов, следовало бы выдумать, если бы нас не было, ибо это мы снабжаем землю той малой толикой истины, которая живет среди нагромождения лжи. Когда люди науки и труда ясно отдадут себе отчет в том, что они из себя представляют и на что они способны, тогда можно будет подумать о том, как бы нас ликвидировать. Но это дело далекого будущего! Еще долго человечество будет нуждаться в явных плутах и добронамеренных жуликах хотя бы для того, чтобы пробить толстый пласт честных людей, покрывающий мир, как корка грязи, и позволить злосчастному человечеству глотнуть хоть изредка чистого воздуха взамен отравленной атмосферы казенных добродетелей.