Чтение онлайн

Незнакомец, сделав по инерции несколько неуверенных шагов, остановился. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, Лолич видел его достаточно отчетливо, но ему захотелось взглянуть на незнакомца поближе: что-то в нем его насторожило. Несколько мгновений они внимательно рассматривали друг друга. Незнакомец был высокого роста и выглядел довольно старым и усталым, щеки у него запали, взгляд был какой-то погасший, тусклый. У него была длинная седая борода и такие же длинные и седые волосы. На его худых плечах болталась старая, потертая куртка без пуговиц, подпоясанная узким ремешком. На нем были солдатские брюки, обут он был в резиновые сапоги. Опираясь грудью на палку, незнакомец тяжело дышал, но весь его облик был преисполнен достоинства. Этот человек, видимо, относился к той категории людей, которых вначале принимают за просителей, но при дальнейшем знакомстве обнаруживают, что они привыкли не просить, а брать, не подчиняться, а повелевать.

— Что ты, черт возьми, уставился на меня, будто впервые видишь живого человека? — с усмешкой на посиневших губах спросил незнакомец таким ядовитым тоном, который бьет, как удар хлыста.

Лолич был так поражен мелькнувшей догадкой, что растерялся. Все в нем заклокотало от охватившего его волнения, сердце бешено застучало. Словно далекое и мучительное видение, в его мозгу возник образ Лабуда, старого друга, бывшего командира отряда. Сомнений больше не было. Он узнал это волевое лицо, большие темные глаза. Первым его побуждением было бежать отсюда. В висках стучало. «Это же Лабуд! Откуда он взялся? Ведь все говорили, что он умер». Каждый нерв у Лолича напрягся как струна, тело оцепенело, ладони покрылись потом.

— Нет, нет, это неправда, этого не может быть! — воскликнул он натуженным шепотом, полным боли и глубокого страха. — Это же не ты, Лабуд? Скажи, что я обознался.

Лолич почувствовал страшную жажду, ему казалось, что по жилам у него вместо крови потекло расплавленное олово. Не было сил сдвинуться с места, он стоял, низко опустив голову.

— Нет, ты не обознался, Пейо. Это я. — Лабуд усмехнулся той скупой улыбкой, которая воскресает на лице обвиняемого при объявлении оправдательного приговора. — Как видишь, все возможно, даже наша встреча.

— Ты жив, Лабуд, а мы думали… Все говорили… — Он замолчал и стиснул виски ладонями, будто хотел задержать в сознании далекие и тяжелые воспоминания.

Встреча потрясла Лолича. Происходящее он воспринимал как сон. До этого момента Лолич жил уверенно, купался в красивых мечтах, был полон желаний и надежд, а сейчас как-то сразу обессилел и обмяк.

— Можешь думать, что хочешь, но со мной ничего не могло случиться, — прищурившись, глядя на Лолича, произнес Лабуд после небольшой паузы. — Я не из тех, кто умирает на полпути к цели.

— Ты прав. С нами ничего не может случиться. Мы обязаны дойти до конца, — запинаясь, согласился Лолич.

Трудно сказать, насколько Лолич сознавал свою вину перед Лабудом. Он был из тех, кто каждый свой поступок считает правильным, идеальным и может найти оправдание любому действию.

Видя, что Лолич разнервничался сверх всякой меры, Лабуд сердито сказал:

— Перестань дрожать, возьми себя в руки.

— Клянусь, давно так не волновался, никогда не испытывал ничего подобного. — Лолич провел ладонью по лбу, как бы стирая с него пыль прошлого.

— Если человек волнуется и переживает, — глядя куда-то мимо Лолича, произнес Лабуд, — значит, он еще жив и, во всяком случае, не потерял совесть.

— И здесь ты прав. Мы еще поживем и покажем себя. Только ты напрасно сердишься на меня. Я ни чуть-чуть не виноват во всем, что произошло с тобой. Ты должен это знать.

— А разве тебя кто обвинял?

— Нет, но я подумал, что ты можешь усомниться и сейчас будешь…

— Успокойся. Нет у меня ни возможности, ни сил, да и желания мстить тебе, — усталым голосом прервал его Лабуд. — Для меня достаточно того, что тебя мучает собственная совесть. Ты уже наказан.

— Все, что было на суде, было сфабриковано и подстроено, меня принудили…

— Я же тебя только что просил не вспоминать об этом.

— Ты действительно считаешь, что с прошлым покончено?

Лабуд неопределенно пожал плечами, он не знал, что ответить.

— Иллюзии кончились, — жадно вглядываясь в затуманенную даль, произнес Лабуд оживившимся голосом. — Дорого они стоили мне. Но с прошлым расставаться не вижу нужды.

Окружающие предметы как бы удалялись, растворяясь в мягкой, призрачной пелене мрака, исчезали за черным пологом тьмы.

— Прошлое не исчезает, — продолжал Лабуд, — а, наоборот, с ходом времени становится все глубже и дороже. Без памяти о прошлом я не прожил бы и дня. Как я счастлив, что вновь стою на Космае, вижу наши села, нашу землю. Теперь и умереть не страшно.

Лолич непроизвольно кивнул в знак согласия, но спохватился и начал торопливо, как на смертном одре, заклинать Лабуда, что тот еще поживет на этом свете. Лабуд не любил, чтобы его утешали, но, зная манеру Лолича произносить пустопорожние слова, он не обращал на них внимания.

Лабуд почувствовал приступ слабости и прислонился к дереву. Подождал, пока успокоится сердце, и хотел уже что-то сказать, но глубоко и болезненно закашлялся, взгляд его помутнел. Снизу, словно дым от большого пожара, поднималась мгла. Вершина горы скрылась в клубах облаков и сгустившегося мрака. Исчезли из виду деревни. Холодный вечер опускался на землю.

— Когда находился там, на острове, мечтал об одном: хоть раз повидать вновь свой край, родную землю, встретиться с товарищами. А сейчас, после того как увидел Космай, жить захотелось снова, появилась вера в то, что еще не все потеряно. Помнишь, как верили мы в победу, когда в сорок первом начинали борьбу, и как нам помогала эта вера? Кажется, с той поры минула вечность, а прошло всего пятнадцать лет. Помнишь, кажется, где-то здесь, за гребнем, погиб тогда наш комиссар Шумадинец?

— Как не помнить, ведь ты тогда тоже едва не погиб, — ответил Лолич, обрадовавшись возможности сказать хоть что-нибудь, реабилитировать себя в глазах товарища. — О тех событиях я написал роман, в котором ты один из главных героев. И это справедливо. Так оно и было в действительности. Я за правдивость в искусстве.

— Не мне судить о своих заслугах, но не думаю, что они были так велики, чтобы о них писать в романах, — ответил Лабуд тихим, бесцветным голосом, полным сомнений. Он думал о том, как может один и тот же человек в книгах писать одно, а в донесениях в органы сообщать другое. Трудно было все это совместить.